Иоанн подумал, да и рукой махнул. И правда, пусть их. Что ж он, законченная сволочь?
Но Виталиса он точно не простит!
– О, боги!
Диана схватилась за щеки. Только сейчас она начала понимать… и – почему бы нет?
– Эрр Доуст, вы можете разрешить мне поговорить с дядей?
Эрр Доуст подумал пару минут.
С одной стороны, не стоило бы. С другой… король и королева поругаются да и помирятся, а если она обиженной останется, кто крайним будет?
То-то и оно!
И эрр Доуст кивнул.
– Да, ваше величество. Я могу проводить вас к камере вашего дяди… правда, он закован в цепи, так распорядился его величество. И я могу даже разрешить вам поговорить, но не наедине.
– А…
– Воск, ваше величество. Я могу залепить уши и присутствовать при вашем разговоре.
О том, что по губам можно легко читать слова, о том, что воск не панацея и прилепить его можно по-разному, эрр Доуст говорить не стал. Ему тоже информация необходима. А Диана и не догадалась спросить.
Вместо этого она расцвела в улыбке.
– Эрр! Я буду вам ТАК благодарна!
– Ваш благосклонный взгляд – лучшая благодарность, – отозвался эрр, предлагая королеве руку.
И подумал, что, если она останется в тюрьме надолго, он свое возьмет. А если нет…
Все равно королева ему благодарна будет. Это очень хорошо.
Эрр Виталис Эрсон пребывал в самом пошлом унынии. Он ничего не понимал. Ни-че-го!
Почему арестовали его?
Почему схватили всех остальных Эрсонов?
Почему молчит Диана?
Она должна была уже кинуться мужу в ноги! И его бы или освободили, или хотя бы объяснили, в чем дело. А вместо этого сидит он на охапке соломы, и кандалы… тяжелые, между прочим. И кожу рвут.
Больно.
До мудрости каторжников, которые ноги и руки под кандалами бинтовали даже обрывками одежды, наплевав на стыдливость, эрр Виталис еще не дошел. А до неприятного ощущения под металлическими браслетами – уже.
Дверь камеры скрипнула. Эрр Виталис аж подскочил на месте.
– Диана?!
Племянница была сама на себя не похожа. Пышные рыжие волосы свалялись и потускнели, на шее синие следы, словно ее кто-то держал так, и двигается неловко. И одета… на ней что-то домашнее. Ни драгоценностей, ни диадемы, которую Диана разве что на ночь снимала, и то, наверное, не всегда.
– Дядя, – всхлипнула Дианочка. – Дядя, Иоанн, он… он меня избил! И вообще, был так груб…
Виталис Эрсон даже и не подумал сочувствовать Диане, а задал самый логичный вопрос: