Вроде и ничего в нем такого нет, мужичок средних лет и средних размеров, со спины – вот как есть сантехник Витек из шестого подъезда. А все равно – гадко, гадко, ГАДКО!!!
И дотронуться до него даже палкой противно.
Сидит, глазами зыркает.
Мария коснулась камня на груди таким привычным жестом, что даже и не задумалась. Так раньше верующие за крест хватались… спаси меня и сохрани от всякой нечисти. Этот жест и привлек внимание брата Тома, а уж камень Многоликого он бы в любом виде опознал.
– Кто вы?
Тюремщик уже занес руку для оплеухи, но Мария остановила его коротким жестом. Подошла поближе, вгляделась в лицо невзрачного человечка.
– Мне было даровано то, что ты пытался вырвать силой. Я – королева Мария.
Тома словно съежился.
– Я… я не пытался. Так получилось.
– Правда? Тебя силой заставляли? Твоей жизни угрожали?
Тома вильнул взглядом в сторону.
– Сначала да, а потом…
А потом втянулся. И оказалось, что так-то жить и удобно, и уютно, и безопасно. И жил он в свое удовольствие, не сильно задумываясь об этичности своей работы.
Так, наверное, и охрана концлагерей жила. Домой приходили с работы, детей целовали и не думали о тех детях, которые умирали у них на глазах. Дома-то люди, а там… там – нет. Унтерменши, юберменши… как-то так? Хорошая градация для нелюдей.
Мария невольно подобрала юбку.
Понимала, что смысла нет, но все же спросила о том, о чем и до нее спрашивали.
– Совесть не мучила? Кошмары по ночам не снились?
Тома даже и не понял, о чем королева говорит.
Совесть? Кошмары?
Или это она о том парне, который повесился?
Мария молча отвернулась и вышла из камеры. Посмотрела на предстоятеля, пожала плечами.
– Многоликий от этого человека отвернулся. И мараться об него не захочет… как-то так.
– Вы уверены, ваше величество?
Мария развела руками.
– Он ваш. Он в воле мирского суда, к чему приговорите, то и получится.
Предстоятель медленно кивнул.
– Я понял, ваше величество. Я назначил прием на завтра, вы не будете возражать?
– Не буду, – отмахнулась Мария.
Побыстрее отстреляться и уехать – мечта. Домой бы. Скорее домой!
Тома смотрел вслед закрывшейся двери, и в груди мужчины поднималось возмущение.