Фабрика воспоминаний: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Именно тут, на «МнемоФликс», я наткнулся на недавно размещенные воспоминания посольского сына… Одно из них касалось Орианы, я тут же его купил. Ты должна это увидеть, Сара! Идем, я покажу его тебе, и ты сама рассудишь, можно ли устоять перед сладостью ее смычка.

Не дожидаясь ответа, он оплатил счет. Несколько минут спустя они уже ехали в такси по улице Дофин и дружно критиковали велосипедистов, катящих не по своей полосе. Лувр купался в лучах солнечного света, Сена плавно несла свои воды.

Габриэль усадил Сару в кожаное кресло, надел ей на голову гарнитуру и провозгласил:

— Слушай и смотри!

Оркестр заиграл так оглушительно, что Сара болезненно сморщилась — Жана Суарона, сына французского посла, посадили чуть ли не на сцену, и Сара видела, что дирижер этим крайне возмущен.

Понемногу привыкнув к громкой музыке, Сара сфокусировала внимание на Ориане. Та — Сара не могла не отдать ей должного — была ослепительна в белом атласном платье, с заколотыми по моде того времени волосами и бледно-розовой помадой на губах. Лицо виолончелистки выражало сосредоточенность, но не теряло мягкости. Ориане было двадцать семь лет, то есть почти столько же, сколько сейчас Саре, которая отчетливо ощутила, какая пропасть отделяет ее от этого воплощения женственности, этой утонченной леди в сверкающем вечернем наряде. В смятении Сара вперилась в Ориану, понимая, что выглядит грубоватым подростком в слишком желтой майке и слишком длинной юбке по сравнению с этой одухотворенной красавицей, которая, казалось, не играла произведение по нотам, а сама сочиняла его, рождая таким образом музыку.

Воспоминание подходило к концу, и Сара привела себя в чувство, заранее зная, что Габриэль захочет услышать от нее море комплиментов в адрес Орианы, а также получить безоговорочное одобрение своей страсти к сладостному звучанию инструмента, которую он ошибочно переносил на личность виолончелистки.

Сара в очередной раз удостоверилась, что человек воспринимает и запоминает события субъективно. От осознания этой непреложной истины у нее даже голова пошла кругом. Именно субъективность восприятия зачастую становится причиной недоразумений и конфликтов. В конечном итоге не что иное, как свобода и разобщает нас.

Стремясь прогнать мрачные мысли, Сара отправилась на кухню и сварила кофе, после чего открыла окно и закурила.

Вскоре к ней присоединился Габриэль. Он отвел Сару в гостиную, сел за рояль и самозабвенно исполнил переложение прелюдии Баха для виолончели, которую Ориана записала для «Радио Париж». Сила музыки рассеяла негативное впечатление, которое произвело на Сару воспоминание о концерте.

8

Находясь в пяти тысячах восьмистах тридцати семи километрах от Габриэля и Сары, Роуз повторяла хореографические номера, которые ей предстояло исполнить вечером в театре «Сент-Джеймс». Впервые за время участия в этой постановке ей наконец позволили выступить в роли Беа, на которую ее наняли дублершей.

Постукивая каблуками по паркетному полу своей комнаты, она двигалась необычайно грациозно и стремительно, отгоняя мысли о том, как отреагируют зрители, когда прочтут на афишах, что вместо Хайди Бликенстофф, многократной обладательницы премии «Тони», Беа сыграет совершенно никому не известная Роуз.

Дверь распахнулась, на пороге возникла соседка и тотчас испортила все настроение — видите ли, топот Роуз напугал ее эфиопскую карликовую мышь.

— Прекрати немедленно! — потребовала соседка.

Эту комнату в мезонине в районе Бушвик Роуз сняла на несколько недель. Отношения с соседкой были мирными, пока Роуз нахваливала помидоры, которые та выращивала на подоконнике, и терпела толпы неохиппи, оккупировавших гостиную.

Нередко Роуз задавалась вопросом, почему поселилась как раз здесь, ведь много лет назад она покинула Западное побережье, спасаясь именно от полукочевого образа жизни. Негодуя насчет мыши, чье спокойствие не следовало нарушать, она мысленно перенеслась во времена своего детства в Сан-Франциско, когда мать уехала с ней из их дома в районе Сансет и отправилась в Скалистые горы вместе с такими же зелеными юнцами — просветленными основателями «Общества какофонии». Они жили как заблагорассудится, утвердившись во мнении, что общее выживание зависит не от отдельных личностей, а от группы, сформировавшейся после испытания, из которого они вышли невредимыми, — восхождения на мост Золотые Ворота в непогожий день и без всякого снаряжения. В конце семидесятых годов они дерзновенно основали сообщество под названием «Комьюниверсити», которое привлекло множество людей. Каждый участник рассказывал о главном страхе своей жизни, и коллектив брался помочь этому человеку в его преодолении.

Они жили все вместе, мнили себя людьми искусства и сооружали на берегу огромные деревянные фигуры, которые потом сжигали на закате. Когда Роуз была маленькой, ей разрешали забираться на эти шаткие сооружения. Она веселилась, раскачиваясь на самой верхотуре и рискуя жизнью, а взрослые только смеялись.

Понятие собственности не применялось ни к материальным благам, ни к духовным связям. «Не оставлять следов» — такова была концепция сообщества. Создаваемые ими произведения искусства, чтобы иметь право так называться, должны были сохранять эфемерность, что, возможно, и побуждало членов общины отрицать биологические связи. В графе «Отец» любого свидетельства о рождении ребенка неизменно ставился прочерк. Вероятно, в Сан-Франциско тревожились из-за ежегодного увеличения количества матерей-одиночек, однако строгая мораль была не в чести, и потому власти предпочитали закрывать на это глаза. Соответственно, фамилия наследовалась по материнской линии, а «Общество какофонии» было матриархальным, хоть и не претендовало на звание феминистического. Более того, подобные термины не вызывали особого трепета среди его участников, поскольку сами по себе являлись символом собственничества.

Роуз затруднялась сказать, каким ей видится детство, проведенное в компании этих какофонов. Любовь она получила в избытке, но подлинной близости с ними не чувствовала. Уже в подростковом возрасте Роуз не разделяла их воззрений, ее мечтой были танцы и театр. Они устраивали уличные шоу, например «Сантанархию»: переодевшись Санта-Клаусами, отправлялись в поход по окрестным барам; она же грезила о большой сцене. Роуз вспомнила один особенно странный день — полуголая, она ехала по городу на трамвае в компании взрослых, тоже обнаженных. Для них был важен перформанс, тогда как ей хотелось одобрения и тепла, и она страдала оттого, что не находила поддержки у этих людей, которые, разумеется, ненавидели Бродвей, Голливуд «и все театральное производство, самодовольное, выхолощенное и ханжеское, которое сбивает мир с толку».

Поэтому, когда Роуз было то ли шестнадцать, то ли семнадцать, она восстала против этих прирожденных бунтовщиков и отказалась участвовать в их поездках в пустыню, которые они стали называть «Бернинг мэн» — «Горящий человек». Лишь Джойс, одна из основательниц общины и лучшая подруга ее матери, понимала Роуз и принципиально отказывалась заглушать ее порывы. Джойс очень помогла Роуз в тот период, записав на уроки пения и танцев. На своем старом пикапе, превращенном друзьями в автомобиль будущего, она возила девушку на противоположный конец города и даже поощряла ее ходить на кастинги, хотя самой Джойс была противна одна мысль о них. То, что мир крутится исключительно вокруг оси постоянного псевдосоревнования, вызывало у нее отвращение, но Роуз она об этом не говорила.

При этом Роуз была единственной, кого бросила родная мать. В отличие от нее все прочие дети становились сиротами либо по причине каких-то трагедий, либо передозировок, приведших к смерти, либо самоубийств. «Общество какофонии» продуцировало исключительно счастье и ничего кроме счастья. Ситуация Роуз оказалась более щекотливой. Однажды ее мать Вики просто ушла из общины. Она обрела новый идеал в лице некоего музыканта и решила мотаться с ним из города в город. «Да здравствует панк!» в чистом виде.

Роуз не могла забыть день, когда Вики вычеркнула ее из своей жизни. На плечах матери блестела черная куртка-косуха, на руках красовались белые кружевные перчатки, в ушах и на губах сверкал пирсинг, а на запястьях золотые браслеты, светлые кудри были перехвачены черной повязкой с бантиком. Роуз до сих пор помнила ярко-красный рот и густо накрашенные ресницы матери. К дому подкатил раздолбанный туристический автобус, и Вики запрыгала от радости. Водитель посигналил, Вики метнулась на кухню, подхватила сумку, из которой торчали вперемешку трусики, ожерелья и шарфы, и, едва взглянув на дочку, помчалась навстречу своему барабанщику Джиму. Он вышел из автобуса, пожевывая жвачку, глаза его были ярко подведены, кожаная куртка испещрена металлическими заклепками. Когда Вики бесшумно затворила за собой дверь и подлетела к Джиму, тот поднял указательный палец и мизинец, высунул язык и без всякого стыда поцеловал Вики. Они вместе заскочили в автобус, и тот немедленно тронулся под аккомпанемент громкой музыки, тарахтения двигателя и звуков выхлопа.

Джойс рассказывала о том, что случилось после отъезда Вики, описывала лицо Роуз, маленькой девочки, которой недавно исполнилось шесть, с криво подстриженной челкой, с двумя дырками во рту от недавно выпавших молочных зубов… Девчушка с бесконечно печальными глазами сидела на третьей ступеньке лестницы. Джойс погладила ее по щеке, на которой остался след помады — на прощание мать все-таки чмокнула дочурку, — и потащила ее к пляжу, чтобы купить мороженого. Малышка молча зашагала рядом с Джойс, молча дошла с ней до побережья, молча съела два клубнично-ванильных шарика, слезы струились по ее лицу, мороженое таяло, и солено-сладкие ручейки стекали вниз по пальцам. Каким же безнадежным, вероятно, был вид этих двух потерянных девочек в тапках на босу ногу, которые сидели на скамейке, смотрели на океан и не знали, чего ждать…

Джойс верила, что Вики рано или поздно вернется к ним. За годы их знакомства она не впервые вот так сбегала. Джойс называла это капризами и пыталась втолковать маленькой Роуз тем серым утром, что мама скоро приедет и будет любить ее в тысячу раз крепче, чем прежде. Что именно с мамой Роуз однажды прибежит сюда, на берег, и они вместе съедят столько мороженого, сколько душа пожелает, и мама будет веселой-веселой…

Они принялись отмечать дни в календаре, ноте превращались в недели, месяцы, а затем и годы, и в конце концов Джойс и Роуз перестали считать. Джойс собирала новости о панк-металлистах, выискивала сведения, которые могли бы пролить свет на житье-бытье подруги, но ничего не обнаруживала. Им с Роуз так и не удалось выяснить, как сложилась судьба Вики после того, когда она, надев белые кружевные перчатки, помахала им на прощание, рассмеялась и запрыгнула в автобус. Аста ла виста, детка!

Приехав в театр, Роуз по-прежнему мысленно блуждала в своем прошлом. Вспомнив, что сегодня ей предстоит впервые выступить в известном бродвейском мюзикле в главной роли, она приободрилась. Костюмерша Хайди, актрисы, которую заменяла Роуз, провела ее в гримерную, где уже сидели персональный парикмахер и визажист. Здесь все было совсем иначе, чем в помещении, отведенном хористам, которые гримировались самостоятельно, толкаясь перед зеркалами, а двое ассистентов развешивали на стойках десятки костюмов.

Внимание, которым окружили Роуз, лишь усилило ее страх перед сценой. Костюмерша, заметив, что артистка вот-вот расплачется, обняла ее, не считаясь с тем, что зеленое платье в стиле эпохи Тюдоров может помяться. Даниэль и Микки заглянули в гримерную, чтобы подбодрить Роуз перед спектаклем.

Они вместе прошли за кулисы, и Микки по традиции вопросил голосом Синатры:

— Как все эти люди попали в мой номер?[4]

[4] Шутка, произнесенная Фрэнком Синатрой, когда он вышел на сцену в отеле «Сэндс» в Лас-Вегасе для записи вживую своего концертного альбома «Sinatra at the Sands».