Духи в зеркале психологии : читать книгу онлайн полностью и бесплатно

С подобными необычными психическими состояниями сталкиваются и космонавты во время длительных полетов. В дневнике космонавта В. Н. Волкова мы находим следующую запись: «Слежу за приборами, иногда бросаю взгляд через иллюминаторы на летящую в темноте Землю. В шлемофонах характерное потрескивание эфира… Внизу летела земная ночь. И вдруг из этой ночи донесся лай собаки. Обыкновенной собаки, может, даже простой дворняжки. Показалось? Напряг весь свой слух… точно: лаяла собака… И потом… стал отчетливо слышен плач ребенка. И какие-то голоса. И снова — земной плач ребенка».

Радисты наземных станций по управлению полетом, прослушивая эфир на этих же волнах, никакого лая собаки и плача ребенка не слышали.

Появление эйдетических представлений в условиях сенсорного (чувственного) «голода» связано со сложной перестройкой динамики взаимоотношений первой и второй сигнальной систем, т. е. левого и правого полушарий. В данном случае они в какой-то мере компенсировали чувственные ощущения и поэтому расцениваются психологами как защитные реакции организма. Этот вывод подтверждается самонаблюдениями людей, находящихся в экстремальных условиях. Так, полярник В. Л. Лебедев пишет: «Одно из открытий, которое человек может сделать в Антарктике, — это открытие ценности воспоминаний. Воспоминания в жизни, надолго лишенной событий и впечатлений, обладают силой воздействия. Память, как горб верблюда, оказывается хранилищем пищи, в данном случае необходимой для поддержания высокого духа, яркие и приятные воспоминания тонизируют».

Яркие эйдетические образы часто возникают у композиторов, художников, писателей.

Французский композитор Ш. Гуно о своем творческом процессе рассказывал: «Я слышу пение моих героев с такой же ясностью, как и вижу окружающие меня предметы, и эта ясность повергает меня в род блаженства… Я провожу целые часы, слушая Ромео, или Джульетту, или фра Лоренцо, или другое действующее лицо, и верю, что я их целый час слушал».

Английскому художнику Д. Рейнольдсу для создания портрета нужен был только один сеанс работы с оригиналом. В дальнейшем он работал по памяти. «Когда передо мной являлся оригинал, — объяснил он, — я рассматривал его внимательно в продолжении получаса, набрасывая время от времени его черты на полотно; более продолжительного сеанса мне не требовалось. Я убирал полотно и переходил к другому лицу. Когда я хотел продолжать первый портрет, я мысленно сажал этого человека на стул и видел его так ясно, как если бы он был передо мной в действительности; могу даже сказать, что форма и окраска были более резкими и живыми. Некоторое время я вглядывался в воображаемую фигуру и принимался ее рисовать; я прерывал свою работу, чтобы рассмотреть позу, совершенно так же, как если бы оригинал сидел передо мной, и всякий раз, как я бросал взгляд на стул, я видел человека». Если кто-нибудь из посетителей студии случайно оказывался между пустым креслом и художником, то он обращался с просьбой отойти в сторону, чтобы не заслонять «натурщика».

Писатель И. А. Гончаров: «Лица не дают покоя, пристают, позируют в сценах, я слышу отрывки их разговоров, и мне часто казалось, прости господи, что это я не выдумываю, что все это носится в воздухе около меня, и мне только надо смотреть и вдумываться».

Хотелось бы особо отметить, что многие художники и писатели для активации творческого воображения и вызывания эйдетических образов прибегали к самоизоляции.

П. И. Чайковский во время творческой работы нуждался в полном уединении и тишине. «В течение нескольких часов, — писал он, — я не должен видеть ни души и знать, что и меня никто не видит и не слышит».

Психолог Г. Я. Трошин в работе «Пушкин и психология творчества» ссылается на воспоминания близких поэта: «Смерть любил по ночам писать… Встанешь ночью, заглянешь в кабинет, а он сидит, пишет и устами бормочет, а то так перо возьмет в руки и ходит и опять бормочет. Утречком заснет и тогда уже долго спит». Об этом же свидетельствует и сам поэт.

О. Бальзак мог работать только ночью с наглухо занавешенными окнами: «Только к вечеру мозг обогащается полными мыслями. Все приходит в движение, начинается восхитительная и бешеная работа. Отсутствие зрительных впечатлений позволяет расти в сумерках всем чудовищным образам, родившимся за день. К ночи они становятся огромными и самостоятельными».

Давайте вернемся к нашим испытуемым, которые в условиях сенсорной изоляции не только вырезали из дерева статуэтки, но и занимались литературным творчеством. Вот что рассказывает космонавт Г. Т. Береговой: «По графику мое личное время. Я стругаю ножом мягкую, податливую липу и думаю о своем будущем. Вместе со мной вторгаётся в космос и мое прошлое. Ведь именно оно привело меня в сурдокамеру, где я стругаю липу и веду бой с одиночеством, тишиной и сенсорным голодом. Может быть, именно сейчас самое время вспомнить его, вглядеться в себя, чтобы знать, что берешь с собой, готовясь покинуть Землю… Может быть, в этом скрывалась еще одна из причин того, что, даже выстругивая в минуты досуга из куска липы «ЯК» (самолет, на котором воевал он. — В. Л.), я стремился осмыслить пройденный путь».

После полета Береговой опубликовал автобиографическую книгу «Угол атаки», первую часть которой он назвал «10 дней и вся моя жизнь». За 10 дней, проведенных в сурдокамере, он продумал этот основной раздел своих мемуаров.

Когда испытуемые выходили из сурдокамеры, они с изумлением признавались, что совсем не подозревали у себя способностей к рисованию, литературному и поэтическому творчеству, что не ожидали такого желания выговориться, поразмыслить, поработать, как говорится, в новом жанре. Они отмечали также, что в процессе творчества у них исчезало эмоциональное напряжение и наступала своеобразная разрядка.

Столь подробно мы остановили ваше внимание, читатель, на воздействии сенсорной недостаточности и одиночества на психику человека не случайно. С давних времен для «общения» с потусторонними силами мистики специально на длительное время уединялись в кельях, подземельях, скитах, пустынях и других местах. На основании вышесказанного можно было бы предположить, что у них тоже усиливается процесс воображения, и они, проникая в суть явлений, начинают творить, создавая духовные ценности. Но это оказалось не так. И вот почему.

При длительном нахождении в условиях сенсорной недостаточности и одиночества эйдетические образы превращаются в галлюцинации, являющиеся признаком развития психического расстройства. Примером перехода эйдетического образа в галлюцинаторный может служить самонаблюдение английского моряка Слокома, который в конце прошлого века на яхте «Спрей» в одиночестве совершил кругосветное путешествие. Плавание длилось три года.

Этот отважный моряк однажды, отравившись брынзой, не мог управлять яхтой. Он привязал штурвал, а сам лег спать в каюте. «Когда очнулся, — рассказывал Слоком, — сразу понял, что «Спрей» плывет в бушующем море. Выглянув наружу, я, к моему изумлению, обнаружил у штурвала высокого человека… Можно представить, каково было мое удивление! Одет он был как иностранный моряк, широкая красная шапка свисала петушиным гребнем над левым ухом, а лицо было обрамлено густыми черными бакенбардами. В любой части земного шара его приняли бы за пирата. Рассматривая его грозный облик, я позабыл о шторме и думал лишь о том, собирается ли чужеземец перерезать мне горло; он, кажется, угадал мои мысли. «Синьор, — сказал он, приподнимая шапку, — я не собираюсь причинить вам зло… Я вольный моряк из экипажа Колумба и ни в чем не грешен, кроме контрабанды. Я рулевой с «Пинты» (одно из судов Колумба. — В, Л.) и пришел вам помочь… Ложитесь, синьор капитан, я буду править вашим судном всю ночь».

В условиях тишины, мрака и одиночества у отшельников и затворников — людей, религиозно настроенных, появляются зрительные и слуховые галлюцинации мистического содержания.

Таким образом, при общности психофизиологических механизмов возникновения я методических приемов вызывания необычных психических состояний у художников и мистиков имеются и существенные отличия. Если эйдетические представления художников, управляемые творческим воображением, ведут к созданию духовных ценностей, отражающих события реального мира, то неуправляемые галлюцинаторные переживания религиозных фанатиков уводят людей от реальности, служа тем самым мракобесию, силам реакции.

Что же касается работников кинофабрик, киностудий, фотоателье и других специалистов, которые долгое время находятся в условиях сенсорной недостаточности, то у них возникают эйдетические образы. Их можно расценивать как компенсаторные реакции в ответ на отсутствие световых, звуковых и других раздражителей.

Необычные психические видения, о которых рассказывается в этих письмах, возникают в период засыпания или пробуждения. Эти видения называются гипнагогическими представлениями (гипнагогический — от греч. вызванный сном), которые появляются в дремотном состоянии. Сразу надо сказать, что гипнагогические представления бывают и мистического характера. Примером может служить рассказ верующей Н.: «В комнате полусвет-полутьма; влево от меня стоит совсем близко фигура, неплотная и телесная; шириной, как человеческая; закрыта черным сукном с пелериной, как с крыльями; головы и лица не видно. Чувствую, что меня охватил ужас, схватываю Евангелие и кресты — сатана не исчезает; читаю молитву — обет, встряхиваю головой, сатана исчез».

Но вернемся к гипнагогическим представлениям, попытаемся объяснить причины их возникновения. У первого космонавта Юрия Гагарина при проведении различных исследований (в сурдо- и барокамерах, при парашютных прыжках и вращениях на центрифуге) была обнаружена высокоразвитая способность расслабляться даже в короткие паузы, отводимые для отдыха. Он мог заснуть, пе успев донести головы до подушки, самостоятельно, как от толчка, проснуться в заданный срок и сразу же включиться в работу[7].

В отличие от космонавта № 1 не все люди так быстро засыпают и пробуждаются. У них при засыпании объекты реальной действительности начинают все менее и менее отчетливо восприниматься, как бы растворяются, и человек погружается в сон. При пробуждении — наоборот. Сонные грезы еще задерживаются, и человек постепенно начинает воспринимать окружающий мир.

Две формы пробуждения и засыпания можно сравнить с волшебной способностью Чеширского кота из сказки Льюиса Кэрролла «Алиса в стране чудес». Помните, волшебный кот мог появляться и исчезать, когда ему вздумается. Иногда он делал это постепенно: исчезал плавно, и последнее, что оставалось от него, это была его улыбка, которая в виде «остаточного свечения» еще какое-то время «висела» в воздухе.

В просоночном состоянии реальная действительность не просто исчезает, «растворяется». Правда, еще какое-то время она доходит до сознания, по воспринимается уже извращенно, смешиваясь с сонными грезами. Этот переход детально описал Л. Н. Толстой в романе «Война и мир».

Пятнадцатилетний Петя Ростов находится в партизанском отряде Денисова. Он только что вернулся из разведки и дремлет, сидя на фуре. «…Ожиг, жиг, ожиг, жиг… — свистела натачиваемая сабля (казаком Лихачевым. В. Л.). И вдруг Петя услышал стройный хор музыки, игравшей какой-то неизвестный, торжественный гимн… Музыка играла все слышнее и слышнее. Каждый инструмент, то похожий на скрипку, то на трубы — но лучше и чище, чем скрипка и трубы, — каждый инструмент играл свое и, не доиграв еще мотива, сливался с другим, начинавшим почти то же, и с третьим, и с четвертым, и все они сливались… то в торжественно-церковное, то в ярко-блестящее и победное».

Музыкальные образы возникают сами собой. В этом смысле они похожи на сон. Но Петя еще не спит, он дремлет, и поэтому он еще может управлять течением образов. «Он попробовал руководить этим огромным хором инструментов. «Ну, тише, тише, замирайте теперь». И звуки слушались его. «Ну, теперь полнее, веселее. Еще, еще радостнее». И из неизвестной глубины поднимались усиливающиеся, торжественные звуки».

Именно в промежуточной фазе между бодрствованием и сном, а не во время сна можно наблюдать изолированные четкие восприятия, не сложившиеся еще в сновидения. Они не сопровождаются чувством чужеродности, навязчивости и не ведут к пробуждению. Обычно образы, возникающие в дремотных состояниях, из-за их скоротечности не запоминаются. Их можно регистрировать, выработав навыки самонаблюдения и постепенного «ступенчатообразного засыпания и пробуждения. Вот одно из самонаблюдений психолога А. М, Халецкого, который посвятил несколько десятилетий изучению особенностей дремотного состояния сознания: «Стараюсь преодолеть сонливость, непрерывно наблюдая за ходом своих мыслей, за зрительными и слуховыми восприятиями. Как обычно, упускаю момент нарушения сознания. Восстанавливаю в памяти только что виденное. В светлом пятне, точно в облаке, появилась фигура, совершающая прыжок. В этот момент я знал, что фигура прыгает со стены или крыши третьего этажа. Само здание мысленно виделось под прыгающей фигурой. Хорошо помню, что видел здание, хотя взгляд не был на него направлен. Еще через 2 минуты вижу ноги мальчика в высоких чулках и шароварах желтого цвета (туловища не вижу), После сделанной записи вижу знакомую женщину, неподвижную, как портрет. Я исследую ее давление крови. На столе яблоко, то самое, что ел за полчаса до сна».

Появление гипнагогических представлений И. П. Павлов объяснял развивающимся торможением в клетках коры полушарий головного мозга при засыпании, которое нарушает обычное для состояния бодрствования соотношение сигнальных систем в пользу первой. Это проявляется в оживлении представлений (часто они достигают степени непосредственных впечатлений), в то время как в бодрствующем состоянии хранящиеся в памяти образы тормозятся второй] сигнальной системой.

При постепенном пробуждении сонное торможение «покидает» кору полушарий головного мозга, после чего появляется отчетливое восприятие окружающего мира и ясное понимание происходящего. В самонаблюдении психофизиолога Ф. П. Майорова, много лет изучающего сон и сновидения, можно отчетливо проследить этот процесс: «Проснулся рано утром и поразился тому, что в комнате около зеркального шкафа стоит какая-то девушка. При внимательном разглядывании объекта иллюзия моментально исчезла: на высоком стуле висели дамский жакет и шляпа, а ножки стула были приняты за ноги девушки».

[7] См.: Гагарин Ю., Лебедев В. Психология и космос. — М., 1908.