– Так что я достал наручники, которые уже лежали у меня в кармане специально для нее…
– Наручники!? – Бэнкс ударил по столу.
Чен поднял руку:
– Я бы хотел кое-что добавить, чтобы прояснить ситуацию с наручниками.
Дима кивнул:
– Говори, Чен.
Чен поправил очки:
– В тот день Моник увидела тело своего отца. Ее накрыло горе, стресс, сердечная боль… и она попыталась спрыгнуть с крыши, чтобы покончить с собой.
Бэнкс приоткрыл губы:
– Что?
Чен указал на Дака:
– Мой брат спас ее. Он прыгнул с балкона вслед за ней… ну… в общем, он ее спас. Прошу внести это в протокол.
Бэнкс моргнул и перевел взгляд на Дака:
– Она что-то говорила, что Дак ее поддержал, но… особо не вдавалась в подробности.
– Разумеется, понятно, почему она не захотела все это рассказывать, – продолжил Чен. – Когда мы с Лэем увидели… эту ситуацию, мы выбежали на балкон. И Лэй… который, как видно, сам был в нестабильном состоянии… надел наручники – ей на одну руку, себе на другую. Чтобы она больше не могла причинить себе вред.
Дима открыл блокнот и записал что-то на его страницы.
Ганнер уставился в стол.
– И все же… – Марсело смотрел с каким-то грустным выражением. – Тем более стоило нам позвонить, как только ты понял, что… Я мог бы…
– К тому моменту, как я понял, – я покачал головой, – я уже не хотел, чтобы она уходила от меня. И я бы не отпустил ее, даже если бы она сама захотела уйти.
Марсело приподнял брови:
– Прости, что?
– Ты, блядь, все прекрасно слышал.
Бэнкс повернулся к Диме:
– Ты это слышал? Он сам только что признал, что это было похищение.
Дима перевел взгляд на меня:
– Возможно… тебе стоит… развернуть мысль…
– Ау, – я театрально приложил руку к груди. – Хочешь, чтобы я все тебе подробно объяснил?
– Да, – Дима нахмурился. – И побыстрее.
– Я увидел ее. Я захотел ее. Очень сильно, – я уставился на Марсело и подался вперед. – И я взял ее. И не отдам никому. Никогда.
Ну и что теперь? Попробуешь что-то сделать?