Не все люди живут одинаково: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Затем, после нескольких рифов и бурных пассажей, он неспешно спускался с небес, и все вещи возвращались на предписанные им изначально места. Как ни в чем не бывало первые верующие заходили в храм в назначенный час под звуки умиротворяющей прелюдии Баха, который, казалось, самолично восседает среди прихожан, желая послушать исполнение своих пьес.

Отец прекрасно смог оценить воздействие, которое исключительный талант этого музыканта оказывал на популярность его проповедей среди паствы. Вот только через несколько лет уже сложно было сказать, приходят ли в храм послушать Слово Божье или дьявольски классную музыку. Причем не только послушать, но и посмотреть, потому что прихожане приходили все раньше и раньше, чтобы занять лучшие места, желательно в первом ряду, откуда можно было наблюдать за быстрым порханием пальцев музыканта по клавишам и невероятной пляской его ног, подскакивающих, крутящихся, летящих по деревянным педалям. Со спины этот балет напоминал бег человека, который не знает, в каком направлении ему мчаться, внезапно делает шаг вправо, потом возвращается, устремляется влево, бросается в центр и вновь продолжает свой блуждающий танец-бег, который вроде бы никуда не ведет, но при этом в точности следует строгим законам партитуры. Виртуозность пальцев стопы Леблона вошла в легенду точно так же, как невероятное мастерство пальцев кистей. В нашем сообществе он получил прозвище Жерар Четверорукий.

Отец очень гордился таким выдающимся партнером, который со временем стал его другом – и главным аттракционом его пасторской программы. В этом легко было убедиться, когда вокруг Жерара на паперти собиралась огромная толпа, а Йохан, слегка оттесненный в сторону, был окружен только несколькими недалекими поклонницами, которые в своей жизни музыку слышали только в больших универмагах, залах ожидания и лифтах.

Когда мы встречались потом, чтобы выпить по стаканчику, Жерар каждый раз не мог удержаться, чтобы просветить нас с отцом по поводу секретов устройства «Хаммонд В3». «Это совершенно сумасшедшая штука. Просто адская машина. Представь себе девяносто один диск, у каждого из которых строго определенное количество зубчиков. Потом ты их поворачиваешь в мощном магнитном поле. Там катушка, прикрепленная к каждому магниту, сама становится сенсором для переменного магнитного поля, которое реиндуцируется на колесики, сделанные из сплава, обладающего магнитными свойствами. В этом-то и секрет Лоуренса Хаммонда, алхимическое воздействие между фан-дисками, магнитными полями и сенсорами. И вот именно благодаря этим электромагнитным связям, используя разные регистры, ты можешь с равным успехом играть Питерсона или Генделя, Эрланда или Баха. Используя синкопы или, наоборот, избегая быстрой смены звуков. Лоуренс и правда был странный тип. Я читал, что в юности он одно время жил во Франции, где в пятнадцать лет предложил концерну «Рено» систему автоматической коробки передач для автомобилей. Потом, уже в Америке, он в 1922 году изобрел систему 3D, делал странные настенные часы, а потом купил фортепьяно и с помощью своего бухгалтера, который по совместительству работал органистом в церкви, построил свой первый орган из кусочков проволоки, магнитов, колесиков и катушек. Вот так и родился новый инструмент. На гребне волны он еще и сделал в 1932 году первый полифонический синтезатор, который назывался “Новахорд”. Невероятный персонаж вообще-то, да? Он все свое время тратил на то, чтобы выдумывать какие-то системы. После музыки он подавал патенты на всякие новые гироскопы, а незадолго до смерти сконструировал для армии новую систему ракетного самонаведения».

Какая связь между грохотом бомб министра Макнамары и легким дыханием флейты Хаммонд-органа в гимне Te deum Брукнера? Никакой, кроме той, что эти две столь различные и даже противоположные по духу партитуры появились примерно в одно и то же время в голове одного и того же человека, в результате беспорядочного бега мыслей в уме, лишенном ответственности, нажимающем в случайном порядке на разные клавиши огромной клавиатуры человеческого знания.

Безо всякого шума и суеты моя жизнь в этом маленьком городке мало-помалу обустраивалась, входила в определенный ритм. Прекрасные весенние дни создавали в центре Тетфорд-Майнс атмосферу праздника, солнце высветило красивые старинные дома в английском стиле. Я работал, ходил на свидания с девушками моего возраста, собирался отправиться в путешествие на лодке по озерам и даже купил у Жозефа, сына моего работодателя, маленькую «Хонду Цивик» 1974 года, которая весила меньше 600 килограмм и отличалась тем, что двигатель у нее вращался против часовой стрелки, – впрочем, у всех моделей этой марки такая особенность.

После особенно трудоемкого и удачно проведенного строительства Пьер Дюлорье водил нас ужинать в ресторан. Зимой меню состояло из китайского паштета, чего-то вроде запеканки из рубленого мяса, кукурузных зерен, картофельного пюре и сыра. Летом за тем же столом нам подавали салат коул слоу, цыпленка в меду и жареную картошку. Во время этих собраний у стойки Дюлорье выстраивал новый порядок в мире трудовых отношений, параллельно гневно разоблачая пару-тройку политиков, обещал, что в следующем году наше предприятие разрастется и расширится, потом замолкал, давая возможность сыновьям дружелюбно подсмеиваться над моей «Хондой», которую они мне уступили: «Она миленькая, уютная, и в ней полно места, особенно если не надевать часы на руку».

Шли годы, и я замечал, что душевные порывы пастора иссякают, он устал, выдохся, ему трудней стало доносить Божье Слово из книг, молиться и нести людям то, за что он получал заработную плату. Но он продолжал жить по правилам, содержать в порядке свое хозяйство, весь этот большой корабль, который ему доверили. Каждое воскресенье Жерар выполнял свой долг, обеспечивая зрелищность действа, и даже если весь этот цирк Барнума перестал иметь для отца важное значение, он продолжал писать свои проповеди – может быть, даже с бо́льшим тщанием, чем когда-либо, продолжал рассказывать вечную историю людей, мира, который их окружает, животных, за которых они в ответе, цитируя порой Евангелие от Конрада Лоренца или Мориса Метерлинка, каждый раз начинал с самого начала, с того дня, когда душа Неба отделилась от души Земли и когда каждый оказался в ситуации выбора между добром и злом.

Когда ему хотелось преодолеть тоску, недовольство собой, своей жизненной позицией и поведением, он надевал парадный костюм и отправлялся навестить своих могущественных конкурентов, церковь Святого Альфонса на улице Нотр-Дам, 34, в двух улицах от городского почтамта и железнодорожного вокзала. Он старался попасть туда в те часы, когда народу было поменьше, и изучал его, прогуливаясь со сложенными за спиной руками, обходя храм таким специальным шагом, как ходят посетители в музеях. Это здание со всем своим содержимым было включено в культурное наследие провинции Квебек и считалось одним из самых красивых и богато украшенных в стране. Здесь-то, конечно, никаких следов асбеста, только благородные материалы. Люстры в сто свечей, пышные алтари, раскрашенные статуи, великолепная резьба по дереву, каменные скульптуры, картины с библейскими сюжетами, раскрашенные гравюры – словом, все вокруг свидетельствовало о роскоши и богатстве католической церкви, которая долгое время безраздельно царила над телами и душами людей в этой местности, где женщины, иногда рожавшие по десять детей, неустанно подпитывали ненасытную утробу все более требовательной Церкви. Все, что он видел здесь, от пола до потолка, все, что блестело и сверкало, было создано не для того, чтобы прославить Бога, но лишь для того, чтобы подчеркнуть неустанный труд и могущество духовенства, потешить гордость и тщеславие Рима.

А труд, надо признать, был основательный и кропотливый. Округлый купол, мощный фундамент, трансепт с тремя нефами, везде камень и ценное дерево, прочные скамьи, как вековые дубы, единство композиции и убранства, барочные украшения. И искусство – везде, во всех своих формах, картины, гобелены, вышивки, алтари с позолотой из швейцарского золота, деревянные панели, выкрашенные в бледно-зеленый цвет, и главное запах, запах дома, за которым хорошо следят и присматривают, запах ухоженности. Ко всему этому нужно прибавить восемь мест для исповеди, восемь кабинок, где возможно поведать о своих ошибках, восемь исповедален, размер и количество которых наводят на мысль, что в городе каждый вечер ужинает самолично Сатана. И наконец, взгромоздившийся на высокий балкон, довлеющий медными трубами надо всей толпой верующих, орган Касаван, построенный в 1902 году, с двадцатью одним регистром, двадцатью семью рядами и столькими трубами, что можно было справиться и меньшим количеством.

В этом отделанном драгоценными материалами пространстве у отца кружилась голова, в ней проносились и перевернутый корабль, и Хаммонд-орган со своими педалями, металлическими магнитными колесиками, ногами Жерара, сосновыми скамейками, ободранными стенами, Джейсом Брауном и Джимми Смитом, несущимися к потолку, и всем этим долбаным борделем, начинающим свинговать, пока колонка Лесли взбивает сливки, как миксер, и даже на улице при этом пахнущие хвоей ели качали стволами в ритм с ветром. Дыхание этой музыкальной комедии придавало ему веры в себя, желания в конце концов найти того самого кролика, шляпу и, кто знает, может, и капельку магии. Убежденный, что его место – среди англичан квартала Митчелл, он возвращался, насвистывая, в свое жилище при храме, прочь от Рима, от всех дел его и от всей гордости его.

На обратной дороге, шагая уже уверенной поступью странника, он думал об этих храмах для банкиров, построенных как офисы предприятий, безо всякой умеренности и сдержанности, об этих витринах, на которых выставлено все это золотишко, все эти необходимые для торговли стеклянные побрякушки, на которые в свое время покупались земли и память индейцев.

Январь все не кончался, и холод продолжал царить над нашими несчастными организмами. Температура по ночам опускалась все ниже и ниже, но в камерах она все же стабилизировалась на отметке между 15 и 16 градусами. Все реки замерзли; скованный невиданным морозом, застыл ледяными сосульками даже Ниагарский водопад. Патрик показал мне фотографию в журнале.

– Это вроде рекорд, такого сто лет как не было. Они огромные, как сталактиты. Заметь, я не сказал сталагмиты. Это нам препод объяснил разницу между ними: сталактит спадает сверху, сталагмит поднимается наверх. Круто, да? Издали, на картинке, это напоминает мне фонтан, который был в маленьком парке возле моего дома, но гораздо большего размера. В парке там еще была статуя девчонки практически в чем мать родила, с какой-то типа как вазой на плече, и из этой вазы течет вода. Ну и когда был мороз, это было прямо ни на что не похоже, вот только если на Ниагару, но гораздо меньше. Когда ты видишь размер этих сосулек и пытаешься прикинуть их вес, сразу появляется вопрос: а как это держится, не падает? А ты вот как думаешь, когда все это начнет таять, оно сразу одним махом обвалится или по кусочкам?

Такие вот хитросплетения мысли были характерны для Патрика, и дело всегда заканчивалось каким-нибудь зубодробительным вопросом в хортоновском стиле. Что на это сказать? Что ему ответить?

Вчера выдался приятный момент, меня вызвали на свидание. Ко мне пришел Киран Рид, уже восьмой раз за то время, когда я здесь сижу. Единственный человек, которому есть до меня дело, который уже больше года старается заботиться обо мне. Он один, только он один с самого начала до самого конца был на моей стороне и сразу стал защищать меня, он яростно противился моему увольнению, защищая мою шаткую позицию по отношению к работодателю, и с той же убежденностью он выступал свидетелем защиты на суде. Его настойчивость мало чему помогла, он только нажил себе врагов в «Эксцельсиоре».

Киран Рид – один из шестидесяти трех собственников, владеющих недвижимостью в Монреале, квартале Ахунтсик, в здании «Эксцельсиор», где я в течение двадцати шести лет был суперинтендантом, консьержем, фактотумом, медбратом, садовником, психологом, электриком, сантехником, компьютерным мастером, специалистом по установке кухонного оборудования, по химической защите, механиком – в общем, достойным сторожем этого маленького храма, от которого у меня были все ключи, и все его секреты были мне известны.

Месье Рид жил в квартире 605. Она расположена на шестом (и последнем) этаже, окна выходят на бассейн и сад. В вечерние часы она озаряется мягким светом, и можно любоваться верхушками кленов в лучах заката. Киран Рид, уроженец Квебека, по происхождению англичанин, до выхода на пенсию бо́льшую часть своей профессиональной деятельности осуществлял в Соединенных Штатах, где занимался очень странным делом: сравнивал стоимость мертвых. На его родном языке эта профессия называлась casualties adjuster[8]. Месье Рид в основном работал как независимый эксперт, являлся по зову, как горестное такси. Его нанимали страховые компании, которые были озабочены тем, чтобы защитить свои интересы и поторговаться о значимости усопшего, когда произошла трагедия и они должны возместить ущерб семье жертвы.

Киран Рид, один из самых первых жителей «Эксцельсиора», всегда жил скромно и незаметно. «Таился и скрытничал», как говорили его недоброжелатели. Он не заводил тесных и долгосрочных отношений ни с кем из жителей дома, и общался с ними довольно редко, на общей территории или в бассейне. Он не слишком усердно посещал и собрания собственников, довольствуясь тем, что заранее оплачивал все необходимые счета. Уже привыкшие, что он всегда в стороне, сидит тихо и не высовывается, жители дома были тем более поражены, когда обнаружили, что этот незаметный, едва знакомый им персонаж внезапно превратился в яростного и пылкого защитника – и кого? жалкого и убогого прислужника, мелкой сошки.

Когда месье Рид возвращался из командировки, иногда поздно вечером, он заходил в мою служебную квартирку, просто поболтать или выпить по стаканчику. Я знал, что ему не слишком хочется сразу подниматься к себе на шестой этаж и оказываться один на один с делом, которое он расследует, где среди прочих бумажек лежит фотография безголового трупа или раздавленного грузовиком ребенка. Так что он звонил ко мне, усаживался на диван, рассказывал мне о своей поездке, об адской суете в аэропорту, о турбулентности в полете, о жутко неудобных сиденьях авиакомпании «Юнайтед Эйрлайнс», потом, немного потрепавшись обо всяких опасностях авиатранспорта, он все-таки не удерживался и рассказывал мне о новом поручении, проводя новую экскурсию по миру горя, боли и отчаяния. Каждый раз это были какие-то неправдоподобные и жуткие истории, которые он должен был усвоить и освоить, роясь в карманах и памяти умерших. Иногда усопшие и правда лгали, обманывали, предавали, скрывали важные факты. И работа Рида заключалась в том, чтобы заставить заговорить мертвецов. Киран говорил, что ему долго было трудно свыкнуться с особенностями его профессии, но с годами он все-таки приспособился, научился жить в этом искривленном пространстве, где истина порой находилась где-то на полдороге между живыми и мертвыми, на окраинах зловещей погребальной бухгалтерии. Во всяком случае, когда adjuster возвращался из поездки, первые его слова, обращенные ко мне, обычно были: «Сегодня, Поль, представьте себе, я могу быть уверен лишь в одном: я никого не сделал счастливым».

Как и прежде, мне стало лучше после встречи с ним. Его приход словно примирял меня со внешним миром. Доверие, которое оказывает мне этот человек, меня успокаивает, обнадеживает, гармонизирует. Вчера мы говорили с ним об «Эксцельсиоре» былых времен, о том, каким он был в самом начале, – сейчас он так изменился, что мы даже не можем его узнать. С маленькими молодыми деревцами, нарождающимися рощицами, робким газоном, склонным к облысению. Сад тогда был еще ареной экспериментов, требовал внимания, заботы и большого количества воды, чтобы в нем зародилась настоящая жизнь.

– Этот сад, Поль, существует только благодаря вам. Когда я вижу мощь и величие, которое он обрел спустя тридцать лет, я, который присутствовал при его рождении, просто поражаюсь. Ваш отец ведь был пастор, да? Он вам завещал золотые руки. Но тот тип, который вас заменил, он вообще ничего не понимает в растениях. Он косит все, что должно расти, и обрезает все, что вылезает. Вот и все. Он вообще понятия не имеет о болезнях, которые поражают растения, о том, что они нуждаются в определенном кислотно-щелочном балансе, что некоторые виды надо укрывать на зиму. У него нет никакого вкуса, он обращается с вещами без почтения, неосторожно и небрежно. Он очень сильно отличается от вас. Очень. Оживляется, даже можно сказать воодушевляется, он только в определенной ситуации: когда спускается в гараж проверить уровень смазочных материалов в своем «Шевроле». Я нисколько не преувеличиваю, Поль. Этот парень действительно одержим моментом, для него почти религиозным, когда он проверяет уровни датчиков на приборной доске и удостоверяется, что все показатели на достаточном уровне. Однажды я наблюдал, как он осуществляет эту операцию, и руку на отсечение даю: он получает от этого истинное удовлетворение. И другая странность: он испытывает невероятное влечение к шинам своего автомобиля. Он проводит огромное количество времени, отчищая их щеткой, потом полируя чем-то вроде специального воска, отчего у них возникает такой забавный облик «вечернего платья», ужасно смешной. Этот тип правда обожает свои шины, я в этом совершенно не сомневаюсь. Вы можете себе представить, что я позвоню к нему в дверь, чтобы поболтать с ним, как мы это делали с вами, но только на этот раз мы будем сравнивать достоинства шин «Гудиер» «четыре сезона» и последних «Файрстоун» «специально для зимы»? Вы же понимаете, я никогда не прощу председателю собрания собственников здания того, что он выставил вас с работы. А еще меньше – что заменил вас маньяком, помешанным на смазочных материалах и резиновых камерах.

Снова слышать голос Рида, его иронический тон, такой неистребимо английский, его природоведческие комплименты, перемежающиеся со шпильками в адрес моего преемника, – все это явно пошло мне на пользу до той степени, что тюремные будни стали для меня на некоторое время вполне переносимы, холод смехотворен, а дефекационные сеансы Хортона вполне забавны и умилительны. Вот как раз только что, усевшись на насест, он произвел мощное продолжительное усилие, завершившееся успехом. Все время, пока он производил эту операцию, он пристально смотрел на меня с одновременно удивленным и смущенным выражением лица, которое часто бывает у собак, которых застали в тот момент, когда они делали свои дела.

И вот орган замолчал

Проходили годы, и мой отец, понимая буквально дух и букву своего предназначения, привязался к своим англичанам, которые, в свою очередь, приходили в церковь больше для того, чтобы поглазеть на икроножные мышцы Леблона, твистующие на педалях. Я, со своей стороны, шагнул на ступеньку вверх в профессии строителя, поскольку Пьер Дюлорье доверял мне уже маленькие самостоятельные работы, а также полную подготовку нового ученика, Боба Вудворда, который упрямо отказывался разговаривать на каком-либо языке, кроме английского. Целыми днями в воздухе летали «fuck» и «chit», что никогда не считалось добрым предзнаменованием. Однако Бобби, как называл его патрон, несмотря на серьезные недостатки и невероятное самодовольство, почему-то пользовался относительной безнаказанностью.

В двадцать шесть лет я вынужден был признать, что к моей двери не выстроилась очередь из молодых жительниц Тетфорд-Майнс, и я компенсировал это упущение тем, что интенсивно тринеровался в гребле на каноэ, как только открывался сезон. Я спускал лодку на воду утром и выходил на берег к вечеру, все это время я греб по лакированной глади озер Магог, Массауипи, Эйлмер и Лак Сент-Франсуа. Все они были разными, с одними им свойственными запахами, причудами носящихся над ними ветров, подводными течениями. Но во всех них была удивительная жизненная сила, первобытное ощущение счастья, которое вызывало у меня неудержимое желание добраться до противоположного берега, любой ценой попасть туда, чего бы мне это ни стоило, как бы далеко он ни был.

Пока я молился, отец проповедовал, Жерар жал на педали, асбест распространял токсичную пыль, в этой провинции происходило нечто важное, тектонический сдвиг, который готов был поколебать устои федерального государства и заморозить английское господство. Квебек запросил референдум, стремясь получить независимость, отделиться от центра в Оттаве, распрощаться с Лондоном и жить среди сородичей до конца дней своих. Квебекская партия и политик Рене Левек положили аккуратненько обернутый в подарочную упаковку и перевязанный ленточками вопрос о референдуме под федеральную рождественскую елочку 20 декабря 1979 года, но он попал в лапы правительства Пьера Элиотта Трюдо, а тот, хоть и сам уроженец Квебека, ожесточенно противился идее развода, закамуфлированной под идею «ассоциации суверенных субъектов». В любом случае каждый отныне знал способ применения того будущего, которое он выберет, основываясь на тексте, созданном Квебекской партией с иезуитской хитростью, причем один из авторов этого текста попал, кстати, под подозрение как шпион, внедренный федеральным государством. «Правительство Квебека выносит на рассмотрение свое предложение создать совместно с остальными субъектами государства Канада новую территориальную общность, основанную на принципе равенства народов; эта общность позволит Квебеку получить эксклюзивное право самому устанавливать законы на своей территории, получать налоги и осуществлять внешнеполитические отношения, что, по сути, составляет суверенитет, но в то же самое время находится с государством Канада в экономической ассоциации, подразумевающей использование той же валюты; ни одно изменение политического статуса, явившееся следствием этих переговоров, не может быть осуществлено без согласования с населением в ходе референдума; следовательно, доверяете ли вы правительству Квебека право вести переговоры о данной предложенной общности между Квебеком и государством Канада?»

Даже строительная фирма Дюморье отказалась бы сооружать что бы то ни было по настолько неудачному, неуклюжему плану, когда вдобавок созидатель этой словесной конструкции, демонстрируя всем свою некомпетентность, постоянно прибегал к помощи такого пунктуационного знака, как точка с запятой, свидетельствующего о растерянности и сомнениях, являющегося свидетельством нерешительного, боязливого ума, колеблющегося между тем, чтобы покончить с чем-то раз и навсегда или же продолжить фразу, чтобы проверить, куда же она нас заведет.

Во вторник, 20 мая 1980 года, после интенсивной кампании, которая дошла до того, что среди некоторых семей едва не была проведена демаркационная линия, население Квебека 2 187 991 раз бросило в урну бюллетень с надписью «Нет, спасибо», и 59,56 процента жителей отвергли идею доверить свое будущее нескольким точкам с запятой.

Поскольку мы с отцом были в статусе постоянных резидентов Канады, то голосовать не могли, поэтому не приняли участие в референдуме. Зато вот для семейства Дюлорье, которые лелеяли сепаратистские замыслы, настал крах всех надежд. Весь вечер они сидели перед телевизором (кроме Вудворда, который, конечно, праздновал где-то победу федералистов с несколькими соплеменниками). В какой-то момент на экране появился Рене Левек. Заранее ли он приготовил эту фразу или она была вдохновлена гордостью, грустью и гневом его сторонников? Те, кто сидел в этот момент у экрана, не задавались таким вопросом. Когда они услышали, как этот человек говорит им: «Если я все правильно понял, вы сейчас думаете – до встречи, до следующего раза!» – они переглянулись и увидели, что глаза у всех полны слез.

[8] Специалист по урегулированию претензий страхователя на возмещение убытков в связи со страховым случаем.