Не все люди живут одинаково: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

После таинственной встречи с дамой в Монреале и перед грядущей отставкой пастор чувствовал себя свободным, не связанным никакими обязательствами с Церковью и с Богом, Который его, если можно так выразиться, оставил в самый неподходящий момент: на финишной прямой. Он полностью дал волю своему красноречию, презрев условности и границы, рассуждал о деревьях, о людях, о зверях, рассказывал о жизни рыбаков в Ютландии, о подводных течениях, с которыми приходится бороться и они уносят порой много человеческих жизней, о рыбах, разных рыбах, чьи трупы выбрасывает на берег, к колокольне занесенного песком храма. Создавалось впечатление, что человек бросился с вершины небоскреба и летит, а мы стоим вокруг и перед нами предстают виде́ния, которые возникают у него при падении. Самое удивительное, что в большинстве случаев эти его истории увлекали прихожан за ним, в его мир. Все слушали как завороженные и были в восхищении – кроме, очевидно, этих мерзких пуританских англичан.

Его проповедь 14 марта 1982 года была такой же волшебной и воздушной, как и предыдущие. Представитель монреальского церковного сообщества в ходе расследования дела о лишении сана (которого при этом, конечно же, информировала путем доноса британская фракция клуба борьбы с ересями города Тетфорд-Майнс) явился в храм, чтобы лично удостовериться в масштабах отклонения от основной линии протестантской церкви. Он ушел потрясенным: во-первых, тем, что он услышал, во-вторых, теми событиями, при которых он после этого присутствовал.

В это воскресенье проповедь касалась тех проблем и хлопот, которые семьи передают из поколения в поколение, обо всех этих историях, не слишком нам известных, но о существовании которых мы должны отдавать себе отчет, так сказать, «подтвердить получение», которые мы потом несем всю жизнь, добавляя к ним собственные беды и неприятности ровно до того момента, когда мы можем передать их следующему в роду. И все это звенело и отдавалось в смуте и хаосе отцовских треволнений, и чувствовалось, что они способны обелить и очистить все, ну правда, все-все счета.

«Наконец уже я хочу сказать вам все это. Потому что, несомненно, это одна из последних возможностей вот так поговорить с вами. Я оказался в Тетфорд-Майнс потому, что там, откуда я приехал, со мной больше не захотели иметь дела. И из этого города я уеду ровно по той же причине. Два раза подряд я оступился. Два раза подряд меня изгнали. Вскоре, несомненно, вы узнаете обо мне не самые приятные вещи. Все это будет правдой. И в очередной раз мне будет нечего сказать в свою защиту. Но знайте, что все годы, проведенные здесь, я был преданным и честным работником. Даже если сейчас эти эпитеты могут показаться несколько странными. Даже учитывая, что вера давно покинула меня. Даже учитывая, что молиться для меня стало делом совершенно невозможным. Вскоре у вас будет сколько угодно времени и возможностей осудить меня и вынести мне приговор. И я прошу вас держать в голове одну простую фразу, которую услышал от своего отца и которую он употреблял, чтобы не судить слишком строго виноватого: “Не все люди живут одинаково”. Да благословит вас Бог – если Он вас видит».

Колени пастора подогнулись, он судорожно вцепился в кафедру, чтобы не упасть. Жерар, верный соратник, тотчас же заиграл прелюдию, которую они специально заранее выбрали с отцом, и колонка Лесли пошла рассыпать волшебные звуки над всеми алчущими и жаждущими правды.

Йохан поглядел в зал, словно высматривал там лицо друга в незнакомой толпе. Он открыл рот, словно хотел нам еще что-то сказать, словно у него готова была вырваться еще одна стайка слов, а потом его руки скользнули по поверхности мира, ноги ослабли и он рухнул наземь.

Все в церкви удивленно вдохнули, как один человек. Жерар Леблон отшвырнул ноты и кинулся к другу. Орган замолк.

Монреаль, Квебек

Пастор из Тетфорд-Майнс уехал из Тетфорд-Майнс по автомагистрали – на катафалке. Его привезли в аэропорт Дорваль, положили в герметично закрытый гроб и отправили на борту самолета компании Swissair в Копенгаген, транзитом через Женеву. В Дании другой фургон ритуальных служб отвез его в Скаген, где, в присутствии всех родственников, с биноклем на шее и в кепке-шестиклинке, которую я водрузил ему на голову, он исчез под землей – погрузился в песок здешнего кладбища, насыпанный совместной работой разных ветров.

Мать, которую я известил о смерти отца, тоже приехала на похороны. Элегантную соломенную вдову в семье тем не менее приняли так же, как в лучшие времена. Когда гроб с телом Йохана исчез под землей под звон старинных колоколов, она достала бумажный платочек и вытерла совершенно сухой краешек глаза. Потом она взяла меня за плечо, при этом соблюдая дистанцию, держа себя по-прежнему так же отстраненно, как уже давно было у нас заведено. Словно я увиделся с двоюродной тетушкой на похоронах общего старого друга. Больше не было папы, больше не было мамы, и ребенка тоже не было – были два взрослых человека, которые прохаживались между могил, беседуя о смерти третьего, который когда-то был им близко знаком; так же говорят о неизбежных посторонних потерях быстротекущей жизни.

Ни моя мать, ни семейство Хансен так никогда и не узнали, что творилось в последние годы жизни Йохана. Не было никакого смысла рассказывать им об этом. Одна улетит в свою Женеву, другие вернутся к своей рыбе, а лично я собирался устремиться к тому, что казалось мне второй новой жизнью.

По настоянию руководства протестантской церковью в Монреале в память пастора Хансена не было организовано никакой службы, никакой траурной церемонии. И банки, и храмы подвели последнюю жирную черту под пасторскими счетами, а англичане временно стали ездить в другую церковь в ожидании, когда будет назначен другой служитель культа. Что касается Жерара, из любви к своему инструменту и в память об отце он выкупил у епархии, которая не заставила себя упрашивать, орган «Хаммонд B3», со всеми клавиатурами и колонкой Лесли, которая, может быть, и поныне оглашает Шербрук и окрестности дивными аккордами, выпуская в небо россыпи септим и нон. В течение нескольких лет мы с Жераром (я уже жил тогда в Монреале) регулярно перезванивались, рассказывали друг другу о том, как у каждого из нас складывается жизнь. Он поведал мне, что новый пастор, назначенный на место Йохана, привлек в храм только кучку прежних прихожан, которые в любом случае, по его выражению, «не сдвинулись бы с места, даже если перед ними бобра поставь проповедовать». Несколько лет спустя Жерар позвонил мне часов в 11 вечера, так как сгорал от нетерпения поведать потрясающую новость. Протестантская церковь в Тетфорд-Майнс была закрыта годом раньше вследствие массового исхода англичан, потом выставлена агентством недвижимости на продажу, то есть ее постигла та же судьба, что и мамин кинотеатр, и довольно быстро ее купили и переделали в жилой дом. «Видел бы это твой отец – уж поверь, он тогда не стал бы сожалеть обо всех этих днях, проведенных на скачках! Я на днях съезжу туда, прогуляюсь вокруг. Расскажу тебе потом, во что это превратилось». С тех пор Жерар пропал, не звонил и не отвечал на звонки, я примерно догадываюсь почему… И в Тетфорд-Майнс я больше никогда не ездил. Надеюсь только, что новые жильцы сохранили купол и контуры их нового корабля, те своды, где в былые времена эхом отдавались речи отца.

После смерти пастора я уволился от Дюлорье. Он организовал по этому поводу прощальную вечеринку. На ней Пьер, словно сумев заглянуть в будущее, подарил мне коробку с набором инструментов, где были всякие штучки, милые сердцу мастера, и несколько необходимых электроприборов, чтобы пилить, стругать, шлифовать, сверлить и прочее. «Не знаю, что с тобой будет дальше, но с помощью всего этого и опыта работы с нами ты всегда заработаешь себе на кусок хлеба. Удачи тебе, сынок». Меня уже давно никто не называл «сынок». Я запихал коробку и мои скудные пожитки в маленькую «Хонду Сивик», легкую как перышко, и поехал прочь из города, вперед и прямо, куда глаза глядят, в направлении города Монреаль.

В тюрьме мы редко откровенничаем и мало рассказываем о своих семьях. Патрик несколько раз кратко что-то упоминал о своих родственниках, но я ясно понял, что вспоминать о годах юности, проведенных с ними под одной крышей, ему не очень-то приятно. Я, со своей стороны, тоже не слишком много ему поведал. Про мать я сказал только, что это была весьма современная дама, активная и решительная, и при этом женщина выдающейся красоты.

– Слушай, чувак, это ж твоя мать все-таки. Так о матери не говорят, мутотень какая-то, бля. «Выдающейся красоты», надо же так! Как будто ты говоришь о какой-нибудь барменше из Лаваля. Когда ты так говоришь, ты даже не можешь себе представить, какая картинка возникает в голове у того, кто тебя слушает. Даже не буду рассказывать. Нет, чувак, мать это просто мать, и точка.

В другой раз я по какому-то поводу упомянул о датских корнях отца и о том, что он до самой смерти был пастором. Эта ошибка мне дорого обошлась. Патрик разразился целой лекцией.

– Бля, а ты, выходит, сын пастора? Вот это круть! Ну странно же ведь, нет? И что твой старик целыми днями делал, ведь месса и всякая такая ерунда только по воскресеньям? Ох, представляю, если бы я был сыном какого-нибудь кюре или чего-то в этом роде, нет, очень странно. И пастор твой при этом жил с «выдающейся красотой»? Ну это уже мутотень полная, чувак. Я знаю, что пасторы имеют право на это дело, но, бля, с такой вот твоей матерью, как ты ее описывал, это как-то даже возбуждает. Мне жаль, но мы, католики, к такому не приучены. У нас никто ни с кем не трахается. Кюре у нас ни на что право не имеют. Даже подрочить не могут разок, если приспичит. Ну официально, само собой. Так что твоя история про папу, который делал свое дело с «выдающейся» мамой, а потом шел в церковь проповедь читать, – извини, но для меня это ух какая порнуха.

На этом мы закончили разговор, и семейные истории, а также разногласия католиков с гугенотами навсегда были исключены из круга тем, достойных обсуждения.

Сегодня Патрик выглядел каким-то нервным. Он получил от своей невыдающейся мамы письмо, в котором она предупреждала его, что сегодня после обеда придет в переговорную на свидание. По этому поводу он тщательно побрился и отыскал не слишком мятую одежду, – а это большая редкость в такой крохотной камере, которую занимают два с половиной человека. Я увидел еще, что он тщательно пытается причесаться – на моей памяти это первый раз, когда у него в руках была щетка для волос. Он напоминал совсем юного парнишку, который собирается на первое свидание. Очень сильно нервничал. Ждать встречи начал ровно с того момента, как получил письмо. Патрик внезапно вновь превратился в сына преподавателя, который любит чужих детей, в сына его жены, которую он не видел так давно, в мальчишку, которому страшно влетит, если он бросит клюшку в прихожей. Он как-то неосознанно чувствовал, что мать любила его, хотя никак эту любовь не выказывала. А иначе зачем она потащилась бы сюда, в такую даль, в эту позорную тюрьму, в эту заплеванную переговорную? Конечно, она любила его, даже когда он хулиганил и преподаватель порол его в комнате. А что она его не защищала, так не за что было его защищать, да и муж все равно бы ее не послушал. Она втайне ожидала, когда он уйдет, чтобы начать жить, чтобы обнять каждого из своих детей и попросить у них прощения.

– Слушай, подходит эта коричневая рубашка к голубым джинсам или лучше серую надеть? Сижу тут уже столько времени, что совсем одеваться разучился.

Он заколебался, держа в руках обе рубашки. Видимо, представлял себе, что будет думать об этом мама. Будет ли она судить по его внешнему виду или примет его таким, каков он есть, никчемным и неистовым, но при этом плоть от плоти ее, сделанным на скорую руку с помощью преподавательской спермы в один такой вечер, когда ему вдруг взбрело в голову вспомнить о жене. Патрик был невероятно трогателен в своем порыве. Надеюсь, она будет с ним добра.

Когда я обосновался в Монреале, параллельно произошло другое важное событие: церемония присуждения мне канадского гражданства. Я ждал почти пять лет, чтобы получить его. Около ста человек из разных стран мира собрались в отведенном для этих целей зале, в котором помимо них находилось: два канадских флага, представитель полиции в парадной форме, председательствующая дама в деловом костюме, секретарь с золотой цепью на шее. Вручение сертификата каждому из приглашенных сопровождалось напутственными словами: «Добро пожаловать в дружную канадскую семью». После этого все встали и пропели «О Канада» – национальный гимн, сочиненный по мотивам стихотворения лейтенанта-губернатора Теодора Робитая, которое положил на музыку Гийом Уэлле.

Я прогулялся по парку Жан-Манс, по улице Сент-Урбен, вышел на площадь Искусств, заказал шоколад в «Кафе 87», ничто вроде бы не изменилось – только вот я стал канадским гражданином. С новым документом в кармане я теперь мог гордиться тем, что являюсь франкоканадцем, сыном датчанина из Скагена. Впервые в жизни, подписывая договор о территориальной принадлежности, я самостоятельно выбирал себе новое жилище. Для меня это было не испытанное доселе ощущение. Что касается гимна «О Канада», напичканного воинственными и ханжескими трюизмами – «Ведь твоя рука крепко сжимает саблю – и крепко сжимает крест», сляпанного на скорую руку между двумя кружками пива, – так чем он лучше кошмарной, устрашающей «Марсельезы», гимна моей родной страны. Я знаю, что ни один уважающий себя и стремящийся к миру и достойной жизни на родине франкоканадец не должен так говорить – и даже думать, – но тем не менее я это напишу: что касается национальных гимнов, ни один не может соперничать с «God save the Queen»; где бы и по какому поводу его ни играли, каждый на миг испытывает сожаление, что не родился в Англии.

Мне было хорошо в Монреале. Это гидропневматический, уютный, удобный для жизни город, одно из редких мест на планете, которые дают ощущение мягкости, амортизации жизненных конфликтов и ударов судьбы, возможности смягчить и пережить горе. В нем есть гора, парки, пруды, река и негромкий гул человеческого улья, где каждый занят самыми разнообразными делами; по вечерам клубящийся улей распадался на отдельные элементы, заполняющие огромные легкие светящих огнями небоскребов. Без особенных сложностей я влился в этот гудящий рой – сначала как продавец в магазине «Метизы» на улице Нотр-Дам. Это был подлинный рай всяческих штучек и приспособлений, Эдем инструментов и аксессуаров, где покупатели бродили между стеллажами, устремляющимися ввысь, и где можно было в конце концов найти любой, самый немыслимый причиндал. Потом я работал в Лоблоу, огромном супермаркете продуктов питания и сопутствующих товаров, где отвечал за снабжение отдела скобяных товаров. Затем устроился в «Canadian Tire» на бульваре Сен-Лоран: крупнейшее предприятие по поставке автозапчастей, оказывающее к тому же услуги по ремонту автомобилей. В течение примерно года на рабочем посту в ателье я ставил фильтры и свечи, менял масло, обслуживая все, что катается на колесах: «Everything on wheels», гласило объявление. Восемь машин в день. Около 160 машин в месяц. Примерно 1600 машин в год.

Смазчик – это не профессия. Никому не придет в голову целыми днями обсуждать сравнительные достоинства масел и гордиться маслянистыми качествами Valvolin Motor Oil, Amazon Basics, Pennzoil, Royal Purple Synthetic, Amsoil или Quaker State Oil. Я обнаружил, что в этой области есть целая категория клиентов с обсессивно-компульсивным пристрастием к смазочным материалам, испытывающих к ним практически влеченье, род недуга. Можно было подумать, что эти люди в течение своей жизни более верны этим канистрам с очищенным и содержащим специальные добавки гидрокарбюратом, чем собственным женам, которые с безграничным терпением наблюдают, как они стареют и из года в год рассказывают одни и те же истории про тачки, на которые всегда уходит гораздо больше денег, чем планировалось.

Я покинул пространство масел и шин за восемь дней до тридцатилетия. Я жил в студии на улице Кларк, напротив «Маленькой Италии» и в двух шагах от парка Жарри. Охранник здания был, несомненно, одним из самых странных и самых забавных людей в этом городе, и я испытывал к нему бесконечную симпатию. В течение всего рабочего времени, зимой и летом, он был одет одинаково: ботинки с усиленными носами, длинные носки, бермуды с накладными карманами, черный свитер и шоколадного цвета куртка с надписью UPS[11]. Мечтал ли он всю жизнь кружить по городу, выполняя заказы своей компании? Он по крайней мере честно носил эту смехотворную куртку. Кроме этого, когда он патрулировал коридоры здания, он великолепно имитировал все бытовые шумы современной жизни. Он мыл двери лифта, изображая звук вибрирующего блендера; протирал окна, гудя как пылесос; подметая, имитировал звук двигателя гоночного автомобиля; прилежно поскрипывал, открывая безупречно смазанную дверь. Когда вечер спускался на город, он выкуривал сигарету, сидя на ступеньках здания, и при этом подражал звуку дизельного мотора рыболовецкого судна, отходящего от причала. Во время этих аудиопредставлений Сергей Бубка явно был наедине с собой, он не стремился никого удивить, развлечь или произвести на кого-то впечатление. Когда он удалялся от берега, от морской глади, он все равно оставался за штурвалом своего сейнера и слушал равномерный гул двигателя Перкинс. На свой лад он выстраивал свой собственный мир, он озвучивал свой сон, свою мечту, подобно детям, запускающим игрушечные машинки по автодорогам гостиной. Мы отлично ладили с Сергеем Бубкой. Когда я приходил домой, часто встречал его в холле. «Ты чего хочешь сегодня вечером?» – спрашивал он. Я говорил ему: «Ну давай двери метро, которые открываются и закрываются». Через мгновение я слышал сигнал и входил в вагон. Вот так.

Я многим обязан Бубке. Именно он дал мне путевку в новую жизнь. На этот раз даже не пытаясь имитировать звук рукопожатия при приеме на работу – просто познакомив меня на Рождество с Александром, президентом ассамблеи совладельцев «Эксцельсиора», находящегося в квартале Ахунсик, неподалеку от одноименного парка. Мне несколько раз удавалось урегулировать небольшие проблемы с электрикой и сантехникой, которые вызвали у Сергея затруднение. Это служило источником его безграничной благодарности и восхищения. И поэтому, когда Александр, который раньше жил в нашем доме, случайно встретился с Сергеем и рассказал ему, что ищет нового консьержа, поскольку старый не справляется со своими обязанностями, тот немедленно заявил ему: «У меня есть тот человек, который вам нужен». «А знаете, Поль, что ответил мне Александр? Он просто сказал: “Ну присылайте тогда его ко мне”. И при этом добавил: “А он тоже изображает разные звуки?” Я очень люблю месье Александра, это весьма почтенный пожилой джентльмен».

Месяц спустя я обосновался в «Эксцельсиоре», огромном пароходе, с собственным машинным отделением, со сложной внутренней жизнью, огромным плавательным бассейном, роскошным садом и шестьюдесятью восемью каютами на восьми палубах. Одну из них, без сомнения, самую неказистую, на нижнем этаже, отвели для меня. Я был принят на работу в качестве коменданта с обещанием переквалифицировать моей статус в суперинтенданта, если после трех лет службы моя работа всех удовлетворит. Вот так вот, хотя мне полагался мундир командира судна, я облачился в защитный комбинезон коменданта «Эксцельсиора».

Первый мой год прошел в непрекращающемся кошмаре. Мне приходилось бороться с усталостью, неуверенностью в себе, тревогой, мраком невежества. Я был завален, задавлен задачами, основными обязанностями, индивидуальными просьбами, авариями, текущим уходом за коммуникациями и приборами, осложненным их использованием в условиях суровой зимы. Несколько раз я был на грани того, чтобы написать заявление об уходе. За этот год я потерял девять килограммов. Спал по ночам через раз. Я практически безвылазно жил в брюхе этого огромного зверя. По истечении шести месяцев я внезапно перестал помнить имена жителей здания, которых встречал на общей территории.

Хортон был тысячу раз прав, когда подшучивал над образом жизни моего отца. Если говорить об интенсивности работы, о необходимой степени загруженности и концентрации, об утомлении – его работа, в которую входило содержание в порядке церкви, обеспечение ее работы, уход за Хаммонд-органом и воскресное наставление на путь истинный заблудших англичан, казалась какой-то синекурой, приятным времяпрепровождением, практически развлечением. Поворошив события тех лет, я могу точно сказать: при мне отец никогда не жаловался на усталость, разве что в ту эпоху, когда скакал по ипподромам и казино. Долгие ночные часы, проведенные за рулем, тоска от обрушившихся на него финансовых потерь, страх, что его тайная жизнь в конце концов станет для всех явной, – все это медленно подтачивало его. Но прежде, когда прихожанки вились вокруг него роем, он всегда на моей памяти был полон сил, энергичен и свеж, свеж как роза.

[11] UPS – американская компания, специализирующаяся на экспресс-доставке и логистике.