Не все люди живут одинаково: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Женщина еще не появилась, но, хотя никто еще в тот момент об этом не догадывался, она брела в нашу сторону по запутанным трубопроводам судьбы.

Отца очень любила паства. Он проявлял к ним внимание, сочувствие и уважение, поддерживал их во всех начинаниях, помогал сделать правильный выбор в работе или учебе, не пытаясь сковывать жестким корсетом суровой морали. Он, по сути дела, был полной противоположностью католическим священникам в этой местности. Их доктрина до начала пятидесятых годов была такова: всемерно плодитесь и размножайтесь, чтобы противостоять полчищам англичан, остановить их натиск, усилить воинство Рима и ослабить влияние легиона антипапистских дьяволов – протестантов. Подобно коммивояжерам, тогдашние католические пастыри приходили в дома прихожан, чтобы благословить жилище и провести душеспасительные беседы с матерями, направляя их на продолжение рода, призывая забыть о телесном изнеможении и неустанно совокупляться в чистоте и святости, не зная сна и отдыха, ночью и днем, если понадобится, но только при условии, что от этого в конце концов последует нужный результат. В семьях частенько рождалось по двенадцать детей. Женщины в слезах выходили из исповедален, где их отчитывали и клеймили как нерадивых христианок за то, что они произвели на свет всего семерых детей за целых тринадцать лет брака. Придя домой, они, во искупление своих злодеяний, упрашивали мужей, чтобы те вновь принялись за дело, да побыстрее. Поскольку Всевышний ждал, да и Церковь его уже беспокоилась. Обычай требовал еще и чтобы один мальчик из народившегося потомства пополнил ряды духовенства, нуждающегося в приливе свежих сил. Такая церковная дань – дитя, предназначенное Богу.

В противовес всем этим издевательствам, которые еще остались в коллективной памяти женщин, детям, которых распятием подгоняли к появлению на свет, преждевременно постаревшим телам и морщинистым лицам, прихожанки не могли не любить такого пастора, как Йохан Хансен, – доброжелательного, терпимого и в довершение всего уже некоторое время живущего с кавалькадой маленьких лошадок, которые кружат в его голове.

В конце лета падение стало уже головокружительным и проигрыши в Труа-Ривьер увеличивались каждую неделю. Пастора затянуло в круговорот поражений, эту черную дыру, которая непреодолимо и неизбежно поглощает всех, кто слишком много потерял, чтобы отказаться от идеи отыграться, кто твердо уверен, что в конце концов призовые лошади – и с ними удача – вновь вернутся в нужное место, то есть к нему. Роковой эликсир, коктейль катастрофы.

В начале сентября отец признался мне, что испытывает трудности, и объяснил, что собирается оформить займ в «Креди Дежарден», чтобы вернуть суммы, которые он уже снял с бюджета, выделенного на функционирование церкви и прихода. Об одном он умолчал: что размер кредита гораздо больше, чем сумма его долга. И эту весьма существенную разницу он намеревался употребить для того, чтобы прийти в чувство, пожертвовать некоторую сумму в храм, вернуть часть в банк, отмыться от своего греха и вновь начать карьеру скромного датского пастора без бинокля, без кепки, без трибун и без трамадола.

В некоторой степени можно согласиться: отец выполнил половину обязательств. С той самой секунды, как он получил чек, ноги его больше никогда не было на ипподроме, и он вернул в церковную кассу все, что он оттуда взял, до единого сантима. В течение одного дня Йохан Хансен вернул свой долг, отмылся от тяжкой вины и превратился в одного из многих должников по кредиту в одном из 422 агентств солидного банковского учреждения, основанного в 1900 году Альфонсом Дежарденом и получающего больше миллиарда долларов прибыли в день.

Может быть, опьяняющее могущество этих цифр дало Йохану ощущение, что для него вновь настал час, когда он может примкнуть к клану победителей, восстановить финансовый баланс, обойтись без нависшей неизбежности процентов. Для этого нужно было только запустить руку в свой карман, попухлевший за счет займа.

Как-то раз он надел свой серый костюм, запер дверь в своем доме при церкви, сел в свой «Форд Бронко» и долго ехал по усыпанной осенними листьями дороге, пока не увидел сверкающие в ночи огни домов Монреаля, выделяющих в воздух, как бывает обычно зимой, легкий дымок своего дыхания. Нет, Йохан Хансен обещал Всевышнему не ходить на бега и сдержал свою клятву, вместо этого он повернул по автотрассе Бонавентура, повернул направо к острову Нотр-Дам, где обнаружил скромное индустриального вида здание. Его огни отражались в речной воде, и оно, казалось, ожидало лично его, скромного пастора церкви, построенной из асбеста, в городке Тетфорд-Майнс. В прежние времена это был склад какой-то торговой компании. Бывший торговый дом, ставший игорным домом, находился в нескольких сотнях метров от места, где потом, спустя несколько десятков лет, в зданиях французского и квебекского павильонов, построенных в ходе всемирной выставки «Экспо-67» в 1967 году, было открыто огромное казино города Монреаль.

Зал «Манимейкер», надо сказать, был лишен каких бы то ни было блеска и роскоши. Один игрок на бегах из Труа-Ривьер тем не менее посоветовал отцу это логово порока. Он рассказывал, что за один вечер выиграл там в кости сумму, на которую можно было купить автомобиль класса люкс «Мерккьюри Маркиз».

В этом игорном доме было столов пятнадцать, где можно сыграть в рулетку, блек-джек и кости, ряд игральных автоматов и еще в отдельном маленьком зальчике собирались игроки в покер. Сто пятьдесят – двести посетителей, ремонт своими силами, обстановка в стиле с миру по нитке, подержанная мебель, крупье на вечер по найму, слишком яркий свет, вонючий дым ест глаза: все, что надо, все на месте, не хватает только пастора из Тетфорд-Майнс, маловерного датчанина, по такому случаю нарядившегося в темный костюм, который он обычно надевал исключительно на церемонии погребения.

Крестный путь проходил в два этапа, через две неизбежные, вполне предсказуемые и описанные во всех учебниках по выживанию перевалочные станции. Сперва он был обласкан успехом, коммерческий комплимент, трехкратный выигрыш в рулетку, эдакая дружеская поддержка, вызывающая доверие. Потом вторая скромная победа, полученная вроде как случайно, по недосмотру, но которая помогала отцу чувствовать себя все лучше и лучше в своем похоронном костюме. На это реабилитационное мероприятие отец, проявив странную беспечность, прихватил с собой бо́льшую часть суммы, полученной по кредиту. Сумма была солидная. Менее чем за два чудовищных часа точная механика проигрыша втянула в себя и прокрутила, как в мясорубке, все до последнего гроша, все иллюзорное богатство. Кубики костей раздавили отца в лепешку. Бросок за броском, они ложились не той стороной, превращая развлечение в казнь, и в результате все отцовы доллары утекли, как в сливное отверстие. В конце концов, вместо того чтобы вернуться с автомобилем класса люкс «Мерккьюри Маркиз», он наконец решился уйти со сцены и на своем стареньком «Форде» отправиться домой, раздавленный, потерянный, не имея сил справиться с царящей в голове сумятицей, едва умудряясь как-то вести машину и следить за дорогой.

По логике вещей следовало, что эта поездка не должна иметь продолжения, что отец будет сидеть в своем домике при церкви, переживать вновь и вновь совершенные ошибки и, приняв будущее таким, как есть, окормлять англичан, мыть старенький автомобиль, сметать с поверхностей асбестовую пыль и главное – никогда больше не появляться ни в игровых павильонах, ни на трибунах ипподромов.

На следующий день после сокрушительного поражения, после страданий долгой ночной дороги и круговорота безумных и противоречивых мыслей в голове, отец припарковал свой «Форд» возле голубоватой вывески со лживой надписью «Moneymaker». Терзаясь бессонницей, этим неприятным следствием недостатка гормона мелатонина, он прокручивал в голове все возможные варианты. Под утро его осенило: нужно попытать счастья еще раз. Это, конечно, рискованное предприятие, но он был уверен, что рассчитал все возможности, и соотношение «риск – капитал» в его пользу. Ясное дело, этот план базировался на пустом месте, лишь только на одном самоубеждении, не будь которого, казино давно бы уже исчезли с лица земли.

Суеверный, как все игроки, он оставил похоронный костюм дома, а сам облачился во что-то менее консервативное, во что-то, во что он был одет в светлую пору выигрышей на скачках и бегах.

Чтобы материально обеспечить свой план, он обшарил все тайники и заначки в храме. Я имею в виду, что он второй раз выгреб весь бюджет, предназначавшийся на жизнь прихода, весь до единой копейки.

Охваченный стратегическими химерами, отец придумал тактику, которая обратила бы в бегство любого игрока, у которого еще остались проблески разума: разделить все деньги на четыре равные части и поставить каждую часть на четыре разных стола, каждый раз выбирая красное или черное, исключая все другие комбинации.

Либо он удвоил бы свои средства, либо все проиграл бы. Он решил рискнуть всем, довериться слепому случаю. Пан или пропал. Даже если в его ситуации пропасть было легче легкого…

В 23 часа 10 минут он поставил первую четверть своих денег на красное, и выпавшее черное сразу омрачило его перспективу удачного начала. Он прошелся по залу. Десять минут спустя он повторил свою первоначальную ставку на красное. Шарик покрутился-покрутился по кругу и, как раненая птица, остановился на поле 29, может быть самом черном из всех черных полей. «Странное дело, я совсем не испугался и при этом даже не усомнился в своем плане. Я был глубоко убежден, что все это дерьмо скоро кончится, что иначе просто быть не может, что вся эта череда неудач в конце концов перейдет на кого-нибудь другого и оставит меня в покое, что я скоро выпутаюсь из этих неприятностей, в последний момент все изменится, как у меня уже случалось в Труа-Ривьер, в последнем забеге последней гонки».

Как всегда, создавалось впечатление, что крупье действительно удивлен размером ставки и бессмысленным упорством, с которым игрок отвергал все представляющиеся разнообразные возможности ставки, чтобы сконцентрироваться на одной и той же бинарной оппозиции.

В 23.30 опять было выбрано красное и опять выпало черное.

Отец уже выскочил на финишную прямую. Он был абсолютно уверен, что обладает достаточными ресурсами, чтобы обогнать лидирующую группу и вырваться вперед на финише, подобно Зимнему Вихрю во время последнего летнего забега. Накачанный под завязку всякими веществами, законными и незаконными, конь догнал остальных и постепенно опередил их, кого на корпус, кого на голову, и белые хлопья пены летели с его морды, как дым от огня его порыва. И он тащил свою качалку так, как всегда привык это делать, не особо обращая внимания на сидящего в ней человека в казаках, который болтался на каждом ухабе, едва не выпадая на дорожку, да и двуколка была, казалось, готова вот-вот развалиться. Наездник кричал и подстегивал коня, не осознавая бессмысленности своих действий, поскольку сама лошадь прекрасно знала, что ей нужно делать: обогнать их всех, одного за другим, и с гордо поднятой головой – так, чтобы хорошо получилось на фотографии – влететь на финиш.

Все, что мой отец знал о Зимнем Вихре, не смогло спасти его в ту роковую ночь. Примерно в 23 часа 45 минут все было кончено. Ничего, абсолютно ничего из того, что он запланировал, не получилось. Никакого отыгрыша не получилось, никакого чудесного преображения. На фотографии, сделанной на финише, можно увидеть лишь пастора, робко делающего ставку на красное, и руку Божественного провидения, сдвигающую шарик на черное поле.

В ту секунду, когда рулетка перестала вращаться, отец превратился в маленького воришку-датчанина, постоянного резидента, ставшего канадскому государству обузой, которого скоро вызовут для отчета и вычеркнут из списков служащих местной епархии, а вдобавок его начнет преследовать банк за неуплату по кредиту, и, скорей всего, вскоре ему придется нести ответственность перед законом.

«Я вспоминаю одну странную вещь. Когда я отошел от игорного стола, какая-то очень красивая женщина подошла ко мне и взяла за руку. Мы прошлись по залу. Я был в шоке от всего случившегося и, не в состоянии осознать свой крах, словно плавал в чужом, незнакомом мне мире. Эта женщина заговорила со мной, спросила, как меня зовут и чем я в жизни занимаюсь. Я ответил ей, что меня зовут Йохан Хансен и я протестантский пастор в Тетфорд-Майнс. Тогда она охватила ладонями мое лицо, посмотрела на меня так, словно я был ребенком-сиротой, и крепко, неспешно поцеловала в губы. Я стоял неподвижно, опустив руки и широко раскрыв глаза, а она вслед за тем слегка отстранилась от меня и произнесла: “Пусть Бог, если он видит вас сейчас, благословит вас”. А после этого, можешь быть уверен, я не помню абсолютно ничего, ни как я вышел из “Манимейкера”, ни как сел в машину и добрался до дома».

Все последующие дни отец, на которого обрушилась череда драматических последствий проигрыша в Монреале на острове Нотр-Дам, из всего этого рокового вечера помнил только появление таинственной дамы, которое преследовало его во сне и наяву во время той бесконечной ночи, сквозь которую ему предстояло брести.

Шести месяцев, которые дали его пэры на возмещение убытка, было, конечно, недостаточно, тем более что «Креди Дежарден» в жизни не дал бы ему больше ни одного доллара. И поскольку он категорически отказывался от любых попыток попросить помощи у Хансенов из Скагена, отец решил, что ему ничего не остается, кроме как сесть в свою лодку и ждать, когда ее поглотят воды океана.

На протяжении нескольких недель я перевернул всю землю и полнеба вверх дном в поисках подходящего выхода из этой ситуации. Я подсчитал все свои сбережения, нашел возможность взять кредит, надеясь, что это как-то поможет удержать Йохана на плаву. Но увы, течь была слишком мощной, и мои жалкие клинья не могли заткнуть все бреши в обшивке.

Я обещал отцу никогда никому не раскрывать размер его долга, могу только сказать, что он явно был не по средствам простому пастору в маленьком городке, он был практически несовместим с его образом жизни.

Через два месяца после грехопадения Йохан продолжал служить в своем храме: Жерар, Хаммонд-орган, внимательные англичане на скамейках светлого дерева. С того момента как он понял, что приговорен и обречен, пастор стал писать тексты, подобных которым никто никогда здесь не слыхивал. Его проповеди даже выходили за рамки церковных представлений, они охватывали все опасности нашего существования, отправляя нас на подобающее место в этом бурлящем борделе, где-то на одном уровне с лиственницей или же тапиром, обитателями той же ячейки, обеспокоенных будущим, пытающихся верить в благоволение богов, невзирая на голос инстинкта, нашептывающий совершенно противоположное.

Впервые за долгие годы (раньше это было только в раннем детстве) я стал регулярно заходить в церковь, чтобы послушать отца и, должен признать, чтобы оценить растущий скептицизм англичан-консерваторов, растерянных и обескураженных, шокированных его свободными речами.