Не все люди живут одинаково: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Здесь тоже были розы, они ждали меня в саду со своими шипами, острыми, как кинжалы, и я должен был ухаживать за ними, срезать в подобающее время, по косой, оставляя не более трех бутонов на слабом кусте. И еще укрывать их на зиму. А также заниматься кустами бузины, голубыми гималайскими кедрами, деревцами ирги, по осени сметать многочисленные кленовые листья с дорожек и так далее. И еще этот газон, который летом всегда требовал воды и при этом должен был выглядеть безупречно свежим и зеленым, «покошенным ровно, не слишком высоким… но при этом не сбритым слишком коротко». И еще этот бассейн, в котором я много раз тонул, не в силах удерживать равновесие в этой громадине, вмещающей 230 000 литров воды: то в ней резко падал уровень Ph – и хоть умри, надо вернуть его в нужные рамки; то заводились разные бактерии, которые, в зависимости от своего вида, или превращали его в огромную молочную ферму, или придавали малопривлекательный цвет мороженого шпината. Пока бассейн не был подвергнут солевому электролизу, мне приходилось биться изо всех сил с помощью дезинфицирующих средств на основе хлора (4 вида действия), средств для повышения уровня кислотности типа Ph+ или жидких флокулянтов в тяжелых бидонах, которые образовывали отвратительные комья скользких хлопьев, и я вынужден был нырять в самую глубь бассейна и вылавливать там эту гадость, вытаскивать наружу и относить на помойку. Все эти операции были дорогими, трудоемкими и занимали очень много времени, причем за моей работой пристально следили, неустанно подгоняя меня, жильцы, уже втиснувшиеся в купальники и потому нетерпеливые. Подлые микроорганизмы пожирали мою жизнь, иногда я посреди ночи прибегал в бассейн, чтобы посмотреть, что им удалось уже натворить за это время, и ликвидировать непорядок раньше, чем встанут жильцы и его обнаружат. В общем, до момента, когда в этих рекреационных водах был произведен солевой электролиз и температура стала автоматически поддерживаться системой отопления на уровне не выше 28 градусов с конца апреля до середины октября, в теплое время года над моей головой, лишая сна и аппетита, висели эти неуправляемые 230 000 литров воды, готовые в любой момент устроить какую-нибудь гадость и залить меня водопадом стыда.

В тот период не раз случалось, что я оказывался перед дверью Ноэля Александра и рассказывал ему о своих неудачах с удрученным видом кающегося грешника: «Сегодня ночью я его загубил». Александр поворачивался к жене: «Мы его загубили». Меньше чем через час все жильцы дома высыпали на балконы, устремляли взгляды на последствия катастрофы и вздыхали, что конечно, да, его загубили.

Да, наш бассейн долгое время был для меня источником бесконечных неприятностей и огорчений. И поэтому особенно забавно, что именно он впоследствии, много лет спустя, создал предпосылки для моей отставки и, косвенно, тюремного заключения – но на этот раз без всякой связи с его уровнем кислотности или прочими гидрологическими характеристиками.

В довершение всего сложности и проблемы этого гидротехнического сооружения не кончались с наступлением холодов. Поскольку осенью его необходимо было спустить, слить целиком все 230 кубических метров воды, отправить все это в канализацию, чтобы морозной зимой лед не повредил плитку или систему шлангов. Конечно, эта операция была необходима, но каждый раз, когда ее начинал, я испытывал подлинный стыд и ощущение, что делаю что-то очень нехорошее. 230 000 литров воды, приправленной хлором, а впоследствии очищенной солями, подогреваемой в течение полугода, чтобы жильцы дома могли без дрожи и трепета отрабатывать в ней свой брасс, – и вдруг ты вытаскиваешь пробку, и весь этот маленький урбанистический океан струйкой удаляется в пучину забвения вместе с отходами жизнедеятельности городских жителей.

Вторая фаза процесса консервации на зиму состояла в том, что я очищал с помощью воздушного компрессора все трубы, стоки и фильтры и после этого выключал систему отопления. После этого оставалось только дождаться снега, который покроет белым покрывалом забытья зияющую голубую яму до следующего года.

Из тяжких времен моего ученичества я вынес один очень простой урок: жилые здания похожи на людей, которые в них живут и которые любят, чтобы на них все было похоже.

Есть бесчисленное количество способов загубить свою жизнь. Мой дедушка выбрал автомобиль «Ситроен DS19». Отец – участь священнослужителя. А вот я предпочел стать монахом в этом светском монастыре, который взял на себя право регулировать мои дни, тщательно расписывая их распорядок вплоть до каждого часа. Если не учитывать разнообразные аварии и неожиданности, мой рабочий день проходил по одному и тому же плану. Утром я обходил все коридоры здания, чтобы удостовериться, что все чисто. Затем тестировал лифты, освещение, электрические системы и, вне зависимости от погодных условий и температуры воздуха, поднимался на крышу, чтобы проверить системы кровельной аэрации. Восемь башенок, каждая оснащена тремя моторами, предназначенными для вентиляции, для поглощения запахов и для осушения влаги. Я проверял исправность клапанов, внимательно вслушивался в звук работающих двигателей, чтобы уловить первые же признаки износа или поломки. Вернувшись в помещение, я спускался в подвал, чтобы проверить насосное отделение, вымыть створки ворот гаража, проверить работу системы противопожарной безопасности, состояние общей сигнализации и всех систем контроля доступа в здание по пропускам. Проделав все это, прежде чем приступить к выполнению непосредственных обязанностей коменданта, я задерживался в комнате, предназначенной для видеозаписи в здании, в которую стекалась информация с двадцати четырех камер наблюдения, покрывающих большинство зон внутри здания и вокруг него.

Этот предварительный обход был очень важен, поскольку позволял мне предотвращать проблемы прежде, чем они появятся и повлекут за собой массу других неисправностей.

«Эксцельсиор» действовал по образу и подобию бассейна. Здание было хрупким, непредсказуемым, загадочным и своенравным. Зимой и летом за ним нужен был глаз да глаз. Иначе, воспользовавшись любым упущением, он готов был выйти из берегов, сыграв со мной дурную шутку. Моей задачей было его урезонить и привести в надлежащий вид. «Эксцельсиор» вел себя как зубная паста: выдавить из тюбика легко, запихать назад в тюбик очень сложно.

За последние два дня в тюрьме распространилась эпидемия гастроэнтерита. Это была подлинная мука: в тесноте и скученности, к тому же при общем пользовании отхожими местами, инфекция распространялась молниеносно. Болезнь поражала камеры одну за другой, и систематической раздачи имодиума, судя по всему, было недостаточно, чтобы решить проблему. Тлетворные запахи проникали во все помещения. Охранники носили маски, резиновые перчатки, и им было приказано не вступать в контакт с заключенными. Я надеялся, что болезнь обойдет стороной нашу камеру, но вчера мы с Хортоном почувствовали первые симптомы. Видимо, пища все-таки была причиной этого заболевания, которое так быстро охватило практически всех. Необходимость садиться на толчок на глазах у соседа и делать свои дела как можно быстрей – невозможно придумать большее унижение. Никто из людей не может быть рожден для такого. Мне кажется все более непонятной и неприемлемой грубость и жестокость нашего мира. При каждом мучительном позыве я старался справить свои дела побыстрее и извинялся перед Патриком.

– Не строй из себя барышню, чувак. Вот так оно устроено, и все. Они держат нас за яйца. Ну и не усложняй себе жизнь. Опорожняйся себе спокойно и не обращай на меня внимания. Вот слушай, что я тебе скажу: я ничего не вижу, ничего не слышу и ничего не чувствую.

Иногда в первобытной дикости Хортона сквозит что-то благородное и достойное, что-то, что ставит его выше судей и сторожей, выше отца, который всю жизнь кого-то учил, но так сам ничему и не выучился. В самый неожиданный момент, когда ты меньше всего этого ждешь или ситуация вроде бы вовсе неподходящая, он внезапно являет проблеск человечности, словно вспышку молнии.

Охранник сказал нам, что, по словам врача, все войдет в норму в течение недели. А пока нам полагается диетическое питание на основе риса. Мы с Патриком старались как можно больше спать, но спазмы наших раздраженных внутренностей неустанно поднимали нас на вахту. Перед тем как в очередной раз лечь, Патрик обратился ко мне с просьбой.

– Если завтра будем чувствовать себя получше, ты сможешь постричь мне волосы?

Видимо, доверие Патрика ко мне было велико, потому что доселе любой, кто хотя бы раз присутствовал при процессе создания прически у этого страшилища, немедленно выражал желание покинуть камеру.

Утром мы и правда почувствовали себя получше. Запахи за ночь вроде бы повыветрились, и внутренности тоже как-то успокоились. Патрик готов к процедуре. Он сидит на табурете, прямой как палка, с полотенцем на плечах. Он очень напряжен и встревожен. У него свело челюсти, перехватило горло, и потому он едва смог выдавить несколько ценных указаний:

– Не слишком коротко, понял, и стриги давай аккуратно, не бери слишком много волос сразу. И нельзя, чтобы я слышал клацанье ножниц, когда они отрезают прядь. Тихонько стриги, мягко, нежно. Если я почувствую, что что-то не так, я тебе скажу, и ты сразу переставай. Если прям плохо себя почувствую, мне придется немного полежать на полу. Это нормально, не обращай внимания. Я тебе доверяю. Ну все, бля, вперед, дай мне еще минутку-другую – и можно начинать.

У Патрика Хортона с детства редко встречающаяся фобия. Он воспринимает свои волосы как непосредственное продолжение тела, его неотъемлемую часть, и необходимость подрезать их вызывает у него физическое недомогание.

– Даже не знаю, как тебе сказать. Ну это как если ты мне будешь отрезать кусочек пальца или там мочку уха, как если мне действительно что-то приходится ампутировать. Мне становится больно. Волосы, они ведь часть меня. Поэтому я и не могу ходить к парикмахеру. Дома меня всегда стригла мать. У нее был свой подход, она со мной разговаривала, отвлекала, всякое такое. А сам я не могу. Я несколько раз пытался постричь себя перед зеркалом, но каждый раз, как я пытаюсь отрезать ножницами хоть сколько, теряю сознание. Можешь представить, что тебе надо отрезать себе кончик языка, к примеру?

Я щупаю пальцами волосы Патрика. С бесконечной деликатностью я начинаю по волосинке обрубать эту густую гриву. Все равно что продираться сквозь джунгли с маникюрными ножницами.

– Потише, потише, не бери сразу помногу и не дергай так. И главное, не щелкай ножницами, я это не переношу, прости уж, парень. – Огромное тело Патрика мелко дрожит, на верхней губе выступили крохотные капельки пота. – Стоп, стоп. Давай сделаем паузу на несколько минут». На полу лежат несколько тоненьких прядок, буквально намек на волосы. Такими темпами мы и за неделю не управимся.

Пока Патрик лежит, я готовлю кофе, который тот выпивает, весь дрожа, вцепившись в чашку обеими руками. Он похож на потерпевшего кораблекрушение, только что выловленного из воды.

Я действую ножницами крайне аккуратно, но даже самым острым лезвиям свойственно издавать характерное клацанье, когда обрезают кутикулу волоса, или вырезают участок его внутренней части – кортекса, или, к примеру, его медуллы. И вот именно это-то не может вытерпеть Патрик. «Стоп, стоп, прекрати, что-то пошло не так, голова кружится, надо полежать». И вот человек в полтора раза больше обычного быстро сползает с табурета и ложится, свернувшись клубочком, как большое домашнее животное. Я опускаюсь на корточки рядом с ним, кладу ему руку на плечо, слушаю его дыхание, которое мало-помалу становится спокойнее, и сижу столько, сколько нужно.

Мои приступы паники по ночам и постоянная неуверенность в себе с годами постепенно сошли на нет, и робкий интендант «Эксцельсиора», в соответствии с условиями трудового договора, по истечении третьего отчетного года был повышен в должности и стал суперинтендантом. Проще говоря, этот новый статус сулил мне не только повышение зарплаты, но и новую нагрузку: в мои обязанности теперь входило административное управление зданием, а именно закупка продуктов питания, средств ухода за домом, материалов и инструментов, отношения с подрядчиками и рабочие встречи с представителями различных организаций. Я, некоторым образом, руководил небольшой фирмой. И спустя некоторое время, которое понадобилось мне, чтобы привыкнуть к новой должности, я легко вписался в униформу суперинтенданта – меня стали называть по имени, на мне держалось буквально все, все со мной как-то сблизились, а некоторые даже избрали своим конфидентом.

Мой участок работы заканчивался у порога каждой из квартир. То, что происходило внутри, меня никак не касалось. Каждый сам, как умел, разделывался со своими авариями, утечками газа, короткими замыканиями, проблемами с телефоном и обрывами кабеля.

В начале 90-х годов «Эксцельсиор» населяли преимущественно довольно пожилые люди, которые обосновались там с самого начала, рассчитывая впоследствии на пенсии насладиться комфортабельной и спокойной жизнью. И этот момент настал. А поскольку судьба решила – уж баловать этих собственников, так баловать, то и нашла для них франкоканадского суперинтенданта, ни в чем не дипломированного, но во всем специалиста, способного устранить любую аварию, утечку газа, короткое замыкание, проблемы с телефоном и обрыв кабеля. Поэтому, невзирая на запрещение, прописанное в регламенте, передо мной раскрывались настежь все входные двери. Когда я выходил из своей служебной квартиры, целое здание становилось для меня вторым домом. В течение всех этих лет в числе шестидесяти восьми резидентов в доме проживали двадцать одна одинокая женщина, и все они были уже в годах. И все они рассчитывали на меня. Иногда, чтобы устранить засор в раковине, а иногда – чтобы было с кем поговорить о былом и слегка облегчить уже перегруженную воспоминаниями память. Иногда по вечерам мне казалось, что я больше времени внимаю стону и поскрипываниям душ, чем на крыше прислушиваюсь к мерному гудению экстракторов. Но мне исполнилось тридцать пять, у меня было ангельское терпение и еще некое пристрастие, которое осталось потом навсегда: желание все исправить, починить, привести в порядок, в ухоженное состояние. И почему бы тогда не поступать подобным образом с шестьюдесятью восемью жильцами дома, у которых в итоге появилась присказка: «Если у вас есть проблема, у Поля есть решение».

Четырнадцатого мая 1991 года я столкнулся с ситуацией, у которой не было совершенно никакого решения. Гюнтер Ганс, мамин сожитель, позвонил мне посреди ночи и сообщил, что она умерла.

Я как сейчас слышу его низкий голос с резким немецким акцентом: «Фаша мать умерла тшас назад. Она не мутшилас. Это бил замоубийстфо».

Аэропорт Дорваль. Полет рейсом «Эйр Канада». Семь с половиной часов ночного полета. Аэропорт Женева-Куантран. Ганс ждет меня. Его «Мерседес» семидесятых годов. Он мало говорит. Его дом, мрачный и темный, словно явившийся из прошлого. Скрипучая деревянная лестница, обтянутая красным бархатом. Спальня. Тело моей матери. Она наряжена, как на праздник. Руки скрещены на груди. Бледное лицо раскрашено, оно как живое. Кажется, что она просто уснула. Что смерть вошла в нее и тотчас же вышла. Что сейчас она откроет глаза, заметит сына и позовет его присесть рядом. На ней нет ни часов, ни украшений – Ганс все уже аккуратно сложил в шкатулку. У Ганса вид аккуратиста. Мне хочется погладить руки матери, ее лицо, но я не решаюсь. Ганс стоит возле меня в позе бдительного таможенника. Шум мотоцикла на улице. В окне вдали – бухта Женевского озера.

«Погребание зафтра зутра». На ночном столике еще стоят пузырьки. Выстроились, как маленькая победоносная армия. «Это бил замоубийстфо».