Не все люди живут одинаково: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Так говорил мой отец. Когда он приканчивал первый или второй бокал, сидя у открытого окна и слушая дождь, ему иногда приходила в голову мысль вовлечь меня в обсуждение своих чудачеств, он называл это «часы, потраченные на то, чтобы утвердиться в вере». Однажды вечером, когда мать где-то довольно надолго задержалась, он, возможно, довершая уже третий бокал, под шум бьющегося о стекло дождя, внезапно решил отказаться от своих завоеваний и разрушить стенку, на которую опирался долгие годы. «Я утратил веру в Бога. С некоторых пор ни одного дня не провел в вере. Даже нескольких часов не наберется. И дальше уже речи нет об укреплении в вере, вообще нет. Когда мы в последний раз ездили в Скаген, я долго говорил с тамошним пастором обо всем об этом. В какой-то момент он мне сказал: “Но Йохан, у меня ведь тоже ничего нет, совсем ничего, кроме этой бутылки виски, которую я заменяю на полную, когда жидкость в ней кончается. Вера – вещь очень хрупкая, она зиждется на троекратной пустоте, это все магические фокусы. А что нужно, чтобы быть хорошим фокусником? Кролик и шляпа”. Вот все точно так, сынок. И ничего больше. Твоя мать и ты, вы совершенно правы, что никогда ко мне туда не ходите и вообще этим не интересуетесь. Я вам завидую. Сам я, чтобы заработать на жизнь, вынужден по-прежнему подниматься на сцену и выполнять один и тот же старый трюк, единственный, который я выучил за всю свою жизнь. И нет у меня ни женщины, которую можно распилить, ни кролика, ни шляпы».

В этот вечер отец приготовил нам на ужин запеканку с баклажанами. Она ожидала нас в теплой духовке. Мама пришла, аккуратно прикрыв дверь, чтобы она не хлопнула. Йохан уже спал.

Рано утром, как ни в чем не бывало, словно ночью ничего и не случилось, Патрик Хортон на цыпочках вернулся в нашу камеру. Позже, когда мы пришли с завтрака, в дверь просунул голову охранник. «Я поговорил с шефом об этой твоей истории. Все улажено. Через час придет дератизатор». И действительно, где-то в полдень в нашу обитель явился служащий, который принес с собой длинный мастерок, металлическую крошку и штукатурку для приготовления быстросхватывающегося состава. Чтобы создать свою смесь, он развел порошок в небольшом количестве воды, высыпал туда же металлическую крошку и принялся замазывать все трещины, змеящиеся по стенам нашей камеры. Пока он работал, Хортон ходил за ним, как угодливая тень, каждую минуту проверяя качество изоляции.

– Вы уверены, что в составе достаточное количество металла? А у кусочков острые края? Надо, чтобы они сразу резали лапы, иначе все бесполезно. А сколько времени нужно, чтобы это начало действовать? Двадцать четыре часа? Бля, а нельзя как-нибудь сделать побыстрее?

Дератизатор провел в нашей комнате час, вроде все промазал и позатыкал. Ему пришлось сходить и принести еще мешок штукатурки и еще мешок металлической крошки. Когда он закончил, он помыл руки в нашей раковине, посмотрел на безупречно чистую салфетку на унитазе, потом внимательно посмотрел на нас с Патриком.

– А кто из вас так боится мышей, интересно?

Хортон, помолчав, признался, что это он. Служащий, улыбаясь, собрал свой инвентарь.

– О бля, я нисколько не сомневался!

Январь месяц в Монреале один из самых холодных в году. На этой неделе температура достигла минус 32 градусов. В наших камерах, несмотря на отопление, было не больше 14 градусов. Нам раздали дополнительные одеяла. Они были из акрила, и у них был странный запах, который напоминал запах некоторых резиновых игрушек китайского происхождения, произведенных из старых автомобильных покрышек путем переработки. Ночью мы спали в одежде. Днем натягивали на себя два-три свитера, чтобы не было так холодно.

Крысы тоже вымерзли в подземных переходах тюрьмы, да еще их лишили обычных выходов – вот они и не стали наносить нам повторный визит. Настроение Хортона заметно улучшилось. Он вновь обрел всю свою самоуверенность и желание выпустить кишки доброй половине человечества.

– Знаю я одного из тех типов, которые сегодня появились. Жулик тот еще. В Монреале лучшего не найти, если надо скупить краденое. Прям в тот же день все сделает. Я сказал, ты запомнил, да? Но когда ты врубишься, что ему от тебя за это надо, ты поймешь, что парень явно не работает на Армию спасения. И к тому же этот говнюк постоянно носит с собой перо, ну ты понимаешь. Думаю, он за сутки здесь уже заточку сделает. С ним все ясно, у меня сомнений нет, что он плохо кончит. В один прекрасный день сам нарвется на нож, и его разрежут на кусочки. Как они там в Библии говорят, кто поднял заточку, от нее и помрет. – С этими словами лучший из известных мне толкователей Священного Писания заворачивался в одеяла, детально перед тем проверив, что все трещины в стенах по-прежнему тщательно заделаны магическим металлическим составом и вредные грызуны не имеют возможности пробраться в камеру.

Невзирая на холод в помещениях, кормили нас все так же плохо. Сегодня нас потчевали бурой курицей с зеленым горошком, который в микроволновой печи разморозили лишь наполовину. Иногда в такие моменты гастрономического угнетения – ведь в тюрьме прием пищи является одним из важнейших моментов в течение дня – я думал даже не о еде, которую готовила мать, поскольку она не любила заниматься кулинарией и покупала готовые блюда, а о тех потрясающе вкусных обедах и ужинах, которые в Скагене стряпал мой дед Свен; они подавались с брусничным соусом, пробуждающим во рту незабываемые кисло-сладко-соленые ощущения.

В этот вечер было так холодно, что мне не удавалось заснуть. Я слушал, как шумит вода в канализации, как кашляют люди. Иногда долгие спазматические приступы доносились с других этажей. Эти звуки, искаженные и приглушенные расстоянием, напоминали крики и стоны диких зверей.

Приходил отец. Мы болтали с ним о том о сем, он быстро перевел разговор на свою машину Ro 80. Он интересовался, в частности, что стало с этой машиной, когда он уехал из Тулузы в конце 1975 года. Я знал ответ, но предпочел держать его при себе. Я знал, что отцу это будет неприятно и больно. Потом к нам присоединились Вайнона и Нук. Это был прекрасный момент мира и покоя. Мы сидели вместе, живые и мертвые, прижавшись друг к другу, и каждый старался дать другому то, в чем он больше всего нуждался, чего ему так сильно недоставало: немного тепла и сочувствия.

У заключения ужасный запах. Повсюду распространяются затхлая вонь дурных, порочных мыслей, тлетворный выхлоп коварных идей и злобных намерений, тухлый душок сожалений о прошлом. Свежий воздух свободы сюда не попадает по определению. Мы вдыхаем углекислый газ от нашего дыхания, от общего дыхания с отрыжкой от бурой курицы и мутных замыслов. Даже одежда и постельное белье в конце концов пропитываются этими испарениями, и к этому невозможно привыкнуть. При возвращении с прогулки, когда воздух с улицы останавливается перед турникетом, переход делается от раза к разу все более трудным, и появляется смутная тошнота, напоминающая нам, что мы живем и дышим в поглотившем нас чреве, которое нас непрерывно и неуклонно переваривает и которое в некоторый момент исторгнет нас скорее для того, чтобы самому от нас освободиться, чем чтобы нас освободить.

Получение в восемнадцать лет степени бакалавра прошло не без трудностей. Я вылез только потому, что меня вытягивали, притом что многих других потопили. В отличие от свободомыслия 68 года, когда каждый получал свой диплом, просто представив сделанный дома доклад, Тулузская академия за последние годы очень повысила требования и стандарты получения сертификата. Мои хорошие результаты в области физкультуры, географии и некоторых других подобных предметов плюс умение выпутываться из затруднительных ситуаций позволили мне представить мой последний ausweis по успеваемости пастору Хансену и услышать от него с некоторой торжественностью произнесенное на языке Ханса Кристиана Андерсена «Min søn, jeg er stolt af dig», что можно перевести как «Сын мой, я горжусь тобой».

По правде сказать, я никогда толком не знал, не вызывает ли вид эдакого метиса-полублондина, каким я выглядел в его глазах, у отца сожаление о том, что он не женился на настоящей уроженке Скагена, которая бы думала по-датски, любила по-датски, ела по-датски, плавала по-датски, трахалась по-датски и произвела в результате этого мощного датского младенца, и все гордились бы его силой и красотой, но который при этом, едва открыв глаза, прошептал бы своим восхищенным близким: «Smigger er som en skygge: det gor du, eller større, eller mindre». Это означало бы: «Лесть, она как тень: она не делает вас ни выше, ни ниже».

Я прекрасно понял, что Йохан, пастор, без веры несущий Закон Божий, мечтает иногда, глядя на ливень за окном, об этом маленьком безупречном отпрыске, которого у него никогда не было.

Университет принял меня как очередного непредусмотренного эмигранта, и, обучаясь на географическом факультете, я выяснил, что Дания имеет территорию в 42 924 квадратных километра, является поэтому самым маленьким государством в Скандинавии, если не учитывать тот факт, что в ее состав входят Гренландия и Фарерские острова, и общая территория этого мастодонта – 2 210 579.

Я люблю географию, связанную с путешествиями, с пешими походами, наблюдениями с высоты человеческого роста, учитывающую сложность рельефа, капризы погоды и простую человеческую усталость. Гораздо меньше мне нравятся таблицы и схемы, тетради, разлинованные графами и датами. Мое пребывание в университетском кампусе, таким образом, состояло из беспорядочного хождения туда-сюда, периодической проверки моих весьма сомнительных знаний, списываний на семинарах и долгих часов в нашем кинотеатре. По вечерам я возвращался домой усталый, но довольный.

Дома все дела шли своим чередом, постепенно подтачивая терпение матери и любовь отца. В квартире на набережной Ломбард царила тягостная атмосфера, взаимное равнодушие словно покрывало все слоем серой пыли. Пастор по-прежнему готовил ужин, мать по-прежнему приходила поздно. Они часто стали ужинать по отдельности, каждый в удобное для него время.

Анна вела бухгалтерию кинотеатра, держала нос по ветру и без лишних сомнений пользовалась благами этого мира, если они сами шли ей в руки. Йохан же пытался сохранить свой статус, писать в тишине проповеди, пытаясь создать видимость иллюзии Слова Божьего, импровизируя свои религиозные фокусы с помощью того, что оказывалось под рукой, но у него по-прежнему не было ни более или менее путной шляпы, ни даже самого маленького кролика.

В 1975 году, когда мне исполнилось двадцать лет, произошел конец света в одной отдельно взятой семье, а именно семье Хансенов. Люди Севера и люди Юга, которые проделали столько километров и стольким важным и личным пожертвовали, чтобы соединиться, которые выучили незнакомые языки и купили немыслимые автомобили, которые занимались любовью каким-то непонятным образом, один закрывая глаза, другая нет, которые родили ребенка, не слишком понимая, для кого и зачем, из которых один защищал интересы Бога, а другая составляла программу в интересах дьявола, и оба, как было обещано, расчищали наносы воображаемого песка перед дверью своей квартиры, которые прошли вместе огонь, воду и медные трубы – в конце концов распались и расстались, их союз разорвался и развалился.

Двадцать четвертого апреля 1975 года незадолго до полудня несчастная жертва непритязательной моды, морально устаревшая и ставшая при этом жертвой резких колебаний цен на нефть, последняя машина DS сошла с конвейера завода «Ситроен» на улице Жавель. Это была ее экономическая смерть, церемония сродни панихиде, вызывающая слезы на глазах. На погребении присутствовали официальные лица, представляющие фирму, государственные чиновники, представители прессы и, без всякого сомнения, мои бабушка с дедушкой, которые стояли где-то в углу цеха, где производили этот автомобиль, а до этого – огромные количества ядовитого гипохлорита натрия, так называемой жавелевой воды, или же хлорки, применяющейся для отбеливания. Усопшие Маргери наверняка пожелали присутствовать на этой церемонии, чтобы лично убедиться в исчезновении того, что они воспринимали как вереницу человекоубийц. Они не забыли про автокатастрофу в Наурузе и ничего, ничего не простили.

Позже, когда я думал над историей самоликвидации семейства Хансен и никак не мог придумать этому аналогий, мне всегда на ум приходил крах компании «Ситроен». Продажа их товарного знака. Их исход с набережной Жавель.

И тем не менее одним из виновников того, что семья Хансен уехала с улицы Ломбард и перестала фигурировать в телефонных справочниках, отчасти является некий Джерард Дамиано. Этот уроженец Бронкса, убежденный католик, бывший сотрудник кабинета рентгенографии, ставший потом парикмахером в родном районе, собрал с помощью местных воротил организованной преступности 25 тысяч долларов и принял решение снять второй настоящий порнографический фильм в истории профессионального американского кинематографа. Примитивный сценарий и минимальные диалоги, сюжет, базирующийся исключительно на оральных и ларингофарингиальных способностях главной героини, Линды Лавлейс, фигурирующей в окружении актеров-любителей, готовых преданно отдаться ради высокой цели. Прокат фильма, осуществленный командой, которая помещалась в малолитражку, прошел буквально за шесть дней в Майами, в разгар чудесной и гостеприимной флоридской зимы. Переехав в Нью-Йорк весной 1972 года, один из актеров фильма, Гэрри Римс, который до этого играл только в пьесах Шекспира и который в «Глубокой глотке» участвовал не только как исполнитель роли, но и как мастер по свету, подвергся преследованию полиции по обвинению в «преступном сговоре с целью распространения непристойных материалов через границы штатов». Картина была запрещена в двадцати семи штатах, квалифицирована как «совершенно непристойная» в штате Нью-Йорк. Она вызвала бурю скандалов, осуждение критики, вопли оскорбленной добродетели. Но все доступные залы, где просмотр был разрешен, ломились от зрителей. За всю свою историю «Глубокая глотка» принесла больше 600 миллионов долларов. Но следует заметить вот что: и Дамиано, режиссер-парикмахер, и все его актеры-любители, хотя и работали по шесть дней в неделю, получали жалкие крупинки от всех этих золотых гор. Бо́льшая часть выручки изымалась с удручающей регулярностью прямо из касс кинотеатра отрядом инкассаторов-любителей, нанятых мафией, чтобы обчистить парикмахера и его актеров.

Джерард Дамиано тем не менее на следующий год вновь взялся за старое и отправил в прокат фильм «Дьявол в мисс Джонс», который принес 7,7 миллиона выручки и имел в 1973 году невероятную популярность. За тридцать два года кинематографической карьеры этот удивительный персонаж снял 48 фильмов с редкостно выразительными названиями (как, например, «Splendor in the ass»), которые не оставляют никаких сомнений о стиле, характере съемок и содержании сценария.

Если я не путаюсь в деталях, именно по причине рогаток и препон цензуры «Глубокая глотка» появилась во Франции только 27 августа 1975 года. И во время этого долгого периода ожидания между реформаторской церковью и артхаусным кинематографом велись ожесточенные дебаты.

Три года прошло с момента появления фильма на экранах Америки. Три года, во время которых отоларингологи и кинокритики исследовали особенности строения гортани и заднего нёба героини, биографию режиссера, его лабильный католицизм и его выручку, которая исчезала, как кролик, в сицилийских шляпах. Все эти истории приносили с собой многочисленные сомнительные выходцы из заокеанских краев, так что когда «Глубокая глотка» появилась на наших экранах, у многих было ощущение, что они ее уже смотрели.

Двадцать седьмое августа 1975 года стало для меня незабываемой датой – в этот роковой день обрушилась жизнь нашей семьи, вышло на поверхность все, что я смутно предчувствовал.