Не все люди живут одинаково: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как-то вечером год назад Соваж пригласил меня в свой кабинет. Ему позвонил месье Рид и попросил, чтобы он рассказал мне о смерти Нук. Скоротечное заболевание печени. Как называется, он забыл.

Теперь у меня не осталось ничего: ни семьи, ни свободы, ни даже собаки. Я начал плакать прямо при этом человеке, любителе мотоциклов. Все произошло вне меня, далеко от меня, и главное – меня не было рядом с нею, когда наступил конец, ведь я знаю, что она искала мой бок, чтобы уткнуться в него носом, зарыться всей мордочкой.

Я спросил у Соважа, могу ли я присутствовать при кремации моей собаки.

Он ответил – нет.

Я спросил у Соважа, могу ли я хранить ее прах в своей камере.

Он ответил – нет.

Я спросил у Соважа, нельзя ли попросить Рида сохранить ее прах для меня.

Он ответил: «Ну это вы сами должны сделать».

Я вернулся в камеру. Смерть Нук разбудила во мне воспоминания обо всех утратах, постигших меня за последние годы. И мысль, что я оставил собаку одну, рвала мне сердце; мне было уже не до стеснения, и я снова разрыдался – на этот раз при Патрике Хортоне. Тот был весьма озадачен: он качнул головой вправо, потом влево, потом медленно подошел ко мне, обеспокоенно заглянул в лицо и неуклюже протянул ко мне руки, словно человек, который хочет успокоить ребенка, но не знает, как это делается.

– Бля, странно это все. Надеюсь, они не посадят ко мне вместо тебя какого-нибудь кюре, который щупал малолеток? Ну помнишь, тот чувак, о котором мы недавно говорили, вроде епископа, что ли, он там проворачивал свои делишки в летнем католическом лагере. Ростом двенадцать метров и морда у него отвратная, помнишь? А ты вообще чего удумал, когда тебе выходила скощуха, не мог даже поговорить с этим чиновником! И это доказывает, что эти все чиновники – пшик, они ничего не решают! Ты молоток, кореш, это я тебе говорю. Буду скучать по тебе. А ты, между прочим, обещал не пропадать, пиши, появляйся, не забывай уж там меня. И потом, если что-то узнаешь про эту мою историю с признанием наполовину виновным, ты ведь помнишь про этот финт, чиркни мне обязательно. Тебе теперь надо по чесноку, больше никаких там правонарушений, а не то снова попадешь в тюрягу, сам знаешь. Прямо вот забудь про этого типа, который тебе перешел дорогу, живи дальше. Я-то знаю, что будет дальше. Знаю, что ты сделаешь в первую очередь, как откинешься. Хочешь, скажу? Девять человек из десяти, только выйдут отсюда, час спустя уже ошиваются на улице Сен-Катрин и пырятся на витрины или на Хочелаге байки разглядывают. Опять же футболян там. Но у тебя будет в голове совсем другая штука, ты ведь сразу отправишься за прахом своей собаки. Точняк?

Киран Рид припарковался на бульваре Гуин, возле реки, неподалеку от гидробазы, и ждал меня, прислонившись к крылу своего автомобиля. Когда я подошел поближе, он подбежал и обнял меня. С собой у меня была лишь холщовая сумка, в которой помещалось все мое имущество. Бо́льшая часть вещей из моей квартиры были выброшены или розданы какими-то ликвидаторами, которых наняли, чтобы освободить пространство.

«Вы поедете сейчас ко мне на какое-то время. Квартира достаточно большая, я все приготовил, чтобы вам было удобно».

Мы быстро добрались до «Эксцельсиора». Дело нескольких минут, не более того. Было начало июля, погода стояла прекрасная. Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы собраться с силами и выйти из машины, решиться пройти через мой гараж, подняться на лифте, пройти по тихим этажам, понять, что в коридорах воняет, выяснить, что сад в запустении, обнаружить, что с бассейном не все в порядке.

За два года изменилось множество мелочей. Я уже был не у себя дома. Да и сам дом меня не узнал.

Прах Нук стоял на полке книжного шкафа в той комнате, которую отвел для меня Киран. Он не занимал много места. Я спросил Рида, присутствовал ли он на кремации. «С начала до самого конца. Можете быть в этом уверены. Это точно Нук, и она тут вся, целиком». Когда он вышел из комнаты, я схватил урну и прижал ее к своему боку – туда, куда она утыкалась носом.

Вечером Рид повел меня ужинать в новый ресторан, который открылся на улице Ван-Хорн. Он рассказывал мне о болезни Нук, говорил, что оставался с ней до последних минут, потом разговор коснулся «Эксцельсиора», повышения квартплаты, междоусобных войн жильцов, недостатков моего преемника и угасающей ауры Эдварда Седжвика. «Поль, я бы хотел задать вам один вопрос. Он крутится у меня в голове с того момента, как вас увезли в тюрьму. В таком ремесле, как мое, ну вы сами знаете, я сталкивался с множеством странных вещей. Но уверяю вас, я впервые вижу человека, который был способен сломать одновременно обе руки своему сопернику, обе в едином порыве. И при этом два настоящих перелома, подлинных. Как вам удалось осуществить такой магический прием?» Я никогда не задумывался об этом. Особенно в таком плане. И я, конечно, не смог предоставить внятный ответ. Но зато на обратной дороге я вдруг подумал, что из всех обстоятельств битвы Кирана гораздо больше заинтересовал перелом, а не факт, что я вырвал зубами изрядный кусок мяса из плеча Эдуарда Седжвика.

Мы говорили об этом весь следующий день. И потом еще целый день. Он считал, что это неоправданный риск. Я же, в свою очередь, считал это основным этапом своей реабилитации. Поскольку я не являюсь больше консьержем здания, то могу воспользоваться новым статусом гостя, позволяющим мне – естественно, с позволения Кирана – проплыть пару-тройку раз в бассейне под неотрывным взглядом Седжвика, немного позагорать в шезлонге, затем надеть купальный халат и вернуться в квартиру Кирана, с высоко поднятой головой, с духом, промытым и освобожденным от тягостных ночей, преисполненных гнева и ненависти.

Сегодня был идеальный момент. Вторая половина знойного дня, коэффициент влажности зашкаливает; это час, когда осы прилетают на водопой, а владельцы квартир желают освежиться и развеять дурные мысли и при этом найти повод обзавестись новыми. Час, когда за каждыми плавками или купальником таится могучий демон. Этот час, который был запрещен мне правилами, как, впрочем, и все остальные. Почему? А потому что. Час, когда солнцезащитные кремы отбрасывают аристократические блики, стаканы с мартини пахнут концом послеобеденной партии в карты, а старики цепляются за уплывающие жизни.

Мы прошли бок о бок через главную дверь в холле, не заметить нас было невозможно. Два ослепительно-белых халата. Рид расположился в шезлонге, я положил возле него халат.

Я подошел со стороны ножной ванны и медленно, ступенька за ступенькой, спустился в воду. Перед тем как скрыться под водой, я оглядел весь этот высший свет, собравшийся вокруг меня, эти линии собственников, расположившихся по горизонтали. Выстроенных по росту или же по весу в обществе. Все те, кто меня изгнал, были здесь, намазанные маслом и медленно розовеющие, как поджаривающееся старое мясо. С того места, с которого я видел их, они казались мелкими и ничтожными.

Седжвик был на своем посту, в самом центре, в сердце своего принципата. У верховного главнокомандующего лицо было бледным как воск, на плече белел противный шрам. Он тоже показался мне совсем маленьким и «совершенно незначимым», как говорил Йохан. Все разговоры прекратились. Все взгляды были направлены на меня, как будто я некий северный магнитный полюс, как будто ось земли внезапно сместилась. Я мгновение слушал эту безупречную тишину, а потом нырнул в самую глубину вод. Я плыл под водой с задержкой дыхания так долго, как только можно было, чтобы всем показалось, что это всего-навсего мой призрак, поглощенный бассейном, растворенный его солями, слившийся своим чередом в канализацию. Когда легкие были уже готовы взорваться, я вынырнул из воды, как кит-полосатик, прежде чем вновь погрузиться в пучину вод. Я специально тщательно побрился, чтобы чувствовать ласкающее прикосновение воды к лицу – легкое, мягкое. Текстура изменилась, она не была больше безупречной, но все равно вода делала свое дело – прочищала мозг, вымывала из головы все дурное, нечистое. Три или четыре раза я скрывался под водой и потом опять выныривал. Перед тем как окончательно покинуть сцену, я внимательно оглядел бедных статистов, которые пытались наилучшим образом играть свои роли и служить декорацией спектакля. Я приблизился к бортику, оперся на него и, сохраняя горизонтальное положение на плаву в выгодной позе лежащего стрелка, уставился на Эдуарда Седжвика. Смотрел на него в упор, как на дохлое животное. Ему, видимо, показалось, что этот сеанс наблюдения тянется века, но он не тронулся с места, и я сполна насладился восхитительным зрелищем попранной гордыни да покусанного плеча.

Когда я почувствовал, что мое сердце бьется уже совершенно ровно и спокойно, то медленно, ступенька за ступенькой, вышел из воды и увидел, что где-то в траве, радостно навострив уши, восторженно мельтеша хвостиком, меня ждет моя собака Нук.

Когда я вытянулся в шезлонге возле Кирана, он сказал мне: «Выглядело действительно опасным. Примерно как касатка, резвящаяся в аквапарке».

Несколько мгновений спустя Седжвик встал с шезлонга и, сделав изрядный круг, чтобы не пройти мимо нас, ушел. Увидев, как он бесславно удаляется, Рид задумчиво сказал: «А знаете что, Поль? В конце года выставлю-ка я свою кандидатуру против него…»

Чтобы вновь адаптироваться к жизни на земле, я две недели провел в Монреале. Сходил в магазин «Чептерс», чтобы купить три книги: «Харлей – Дэвидсон, полная история», «Харлей – Дэвидсон, Спортстер» и «Преобразите ваш Харлей», в двух томах.

Я не знал, сколько лет Патрику придется провести в тюрьме, но с этими монографиями ему будет куда уйти от тюремной жизни – прямо под носом у тюремщиков. И, почему бы и нет, произвести впечатление на Эмманюэля Соважа. А сам я решил воспользоваться предоставленной мне свободой и отправиться в Данию. Я не знал, сколько времени я там проживу, но моя дорога была настоящей дорогой в небеса: Монреаль, Женева, Осло. Затем паром, шоссе, Орхус, Раннерс, Ольборг и, на самом верху полуострова, Скаген.

Для того, очевидно, чтобы я мог прийти в себя и подготовиться к такому долгому путешествию, Рид благородно оставил мне квартиру и уехал в Бостон. Он звонил мне каждый вечер и, опасаясь конфликтов, просил обещать, что я не буду плавать в бассейне в его отсутствие. Но у меня и так не было никаких резонов туда возвращаться. То, что необходимо, было уже сделано.

Мне осталось осуществить только еще один план. Накануне отъезда я взял такси и отправился на остров Нотр-Дам. Там располагалось огромное казино, в котором Йохан никогда не играл. Скромный Moneymaker, который усугубил его беды и несчастья, вскоре после этого завершил свое существование, уступив место грандиозному предприятию по отлову удачи, заводу, специализирующемуся на производстве судьбы, – семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки конвейер перерабатывал случайности и подрезал крылья зарвавшимся везунчикам.

Я поднялся по огромной лестнице, залитой светом. Залетные игроки и завсегдатаи бродили от столика к столику, возбужденные бессмысленной надеждой; каждый из них верил в маленький неугасимый огонек внутри, который укажет верный путь. Они верили, что в один прекрасный день все получится, потому что они ждали этого всю жизнь и полагали, что стали уже наконец достойны. Muss es sein? Es muss sein[16].

Йохан, Вайнона, а между ними Нук – все трое ждали меня возле стола, где играли в рулетку. Мои мертвые были самые живые в этом мире. Самые верные, самые отважные. Всегда готовые рискнуть. Они терпели кишечные потуги Хортона и воющие трубы тюрьмы, холод в камерах и томительность долгого дня. На этом острове, в этом горниле проигрышей, они в который раз удивили меня. Они задолго до меня знали, что я приду сюда, чтобы своим собственным способом отомстить за Йохана, заплатить по счетам, отдать долги, навести порядок в бухгалтерии.

[16] Название четвертой части струнного квартета Бетховена. «Так должно быть? Да, так должно быть» (нем.).