Не все люди живут одинаково: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Рид, тоже постаравшись помочь, сумел связаться с членом семьи Вайноны. Этот человек откликнулся и приехал. Он представился мне как какой-то дальний родственник со стороны отца. Мы совершенно ничего не знали друг о друге, и нам было практически не о чем говорить, кроме самого главного. «Когда мы узнали обо всем, что произошло, мой старик-отец сказал: “Езжай туда и спроси у этого человека, согласен ли он, что мы заберем тело этого ребенка на свои земли и похороним его здесь, дома, по нашему обычаю”. Вот что он сказал. И я приехал к вам, чтобы сообщить об этой просьбе».

Я не знал, чего хотела бы моя жена, и вообще, нет ничего более бессмысленного, чем пытаться думать за умерших. И тогда я прислушался к своему сердцу, и оно сказало мне: да. Вы можете увезти ее на родину, к своим. Но я не поеду с вами на север. Вы сами отвезете туда ее тело, приготовите его к погребению и похороните по вашим обычаям. Я даже дам вам ее птицу, и вы похороните их вместе. А мне пусть останется все остальное. Одиннадцать лет ослепительного счастья, одиннадцать всепоглощающих лет на земле и на небе – и все благодаря невероятной дочери второго младшего брата вашего отца. Она была такой сильной личностью, что рядом с ней всегда хотелось держаться прямо и гордо, в заснеженном лесу и в летнюю грозу. Везде я следовал за нею. У нее был удивительный дар пробуждать в людях самое лучшее. Я отдаю вам это тело, разбившееся в самолете, но все остальное я оставляю себе. У каждого свое наследство. Ужасно его делить. Везите осторожно.

На протяжении всей недели после того дня, как был найден самолет, я сидел запершись в квартире. Я ни одной секунды не занимался «Эксцельсиором». Ни один жилец не появился у моей двери. Никто не зашел узнать, как мои дела. Чтобы хоть как-то отвлечь меня от мрачных мыслей, Рид рассказал мне, что Седжвик собственноручно прикнопил новую инструкцию (дополнение к первоначальному распоряжению), регулирующую пользование шезлонгами, «которые не должны оставаться на газонных покрытиях сада после использования».

Влажная августовская духота проникала повсюду. Вайнона, очевидно, уже была под землей. Эта мысль была для меня невыносима. Порой мне хотелось прыгнуть в машину и поехать туда, чтобы забрать ее у индейцев. Но в другие моменты я представлял, как она мирно идет среди своих, среди духов предков, рассказывая всякие вещи: например, что там, где она могла различить двадцать четыре вида снега, белый человек видел всего лишь «снежные заносы».

Нук ходила за мной по пятам; если бы она могла, она бы попыталась жить во мне, жить за меня. Мы выходили гулять ночью и долго бродили по окрестным улицам и по парку Ахунтсик. Когда жара была особенно сильной, а воздух удушливо-влажным, как часто бывает в это время года, собака бежала вперед и останавливалась на опушке парка, где был бассейн. Она трепетала от нетерпения и смотрела на меня в упор своими карими глазами, которые спрашивали: «Можно? Ведь можно?» Я подходил к ней, ласкал ее внимательную мордочку и отвечал: «Давай!» Одним прыжком Нук погружалась в воду, стремительно плыла от края до края, как будто где-то там, внутри бассейна, от этого зависела жизнь утопающего. В эти моменты мы с ней испытывали в глубине души похожее странное чувство – ощущение, что к нам обоим на мгновение вернулись радость и счастье.

Возвращение в Скаген

Каждый час, каждый день работы в «Эксцельсиоре» стал для меня тяжкой обузой. Я по-прежнему залезал на крышу, совершал обход здания, инспектируя все и вся, слушал гудение роторов и взвешивал соль на точных лабораторных весах, как делают за кулисами высокой кухни. Седжвик ожесточенно проверял книгу расходов, создавал бесчисленные формуляры и везде развешивал свои предписания. Киран Рид, который вышел на пенсию, все больше и больше времени вечерами проводил в моей компании; он пытался утянуть меня то в индийский ресторан, то на аргентинский фильм. Но по-настоящему успокаивало меня только одно: когда после работы меня встречала Нук, прыгая и радуясь моему возвращению так, словно я вернулся из далекой полярной экспедиции.

Я иногда думал о господине Зелигмане, задаваясь вопросом, есть ли где-нибудь в этом городе синагога, ответственная за совершенствование мастерства вдовцов, по образцу тех, с гольфом и теннисом, такая синагога, где раввин придерживался бы философии хортоновского типа: «Жизнь, она как лошадь: если она сбрасывает тебя, ты стискиваешь зубы и тотчас же забираешься назад».

Вопреки всем ожиданиям, в 2007 году именно работа помогла мне выпрямить спину, обрести немного чувства собственного достоинства, начать борьбу с авторитарным бредом Седжвика. Однажды зимой, работая все воскресенье с утра до ночи в подвале, я сумел восстановить подачу горячей воды во всем здании. В середине августа я семьдесят два часа занимался бассейном, принимал различные меры, использовал все возможные способы и в итоге мне удалось спасти 230 000 литров воды от протухания, а всех собственников от мучений, связанных с невозможностью искупаться: компания, которая устанавливала новую систему, чуть было не спустила все в канализацию. За несколько месяцев, к большому разочарованию того, кто считал, что со мной уже покончено, я вновь стал чудотворцем, эдаким Эдвардом Руки-Ножницы, который подрезает деревья, как по струнке, укрощает канализационные трубы и оживляет мертвую воду.

По вечерам я возвращался в квартиру и резко опускался на землю, дверь открывалась, и я видел разоренный, заброшенный с 12 августа 2006 года дом. Я готовил какую-то еду, и мы с Нук сидели бок о бок и разделяли трапезу, каждый носом в своей миске.

Зима 2008 года была, без сомнения, одна из самых снежных в истории этой страны. В провинции Квебек выпало два с половиной метра снега за зиму, и в Монреале столько же. Мне иногда приходилось включать нашу маленькую снегоуборочную машинку два раза в день, чтобы разблокировать входы и главную дорожку «Эксцельсиора». Чтобы проверить мои заветные экстракторы, нужно было проделывать целые тоннели в снегу на крыше, необходимые тропы, которые тоже приходилось каждый день расчищать лопатой. Единственным существом, радующимся снегу, была Нук, которая на прогулках в парке Ахунтсик больше не стремилась к бассейну, а каталась в сугробах, штурмовала снежные горы и иногда даже исчезала в них, появляясь внезапно не пойми откуда и мчась ко мне со всех ног.

Да и лето этого года было экстремальным. И по температуре, и по влажности воздуха. Создавалось впечатление, особенно по ночам, что ты живешь под влажным душным покрывалом, тушишься на медленном огне в собственном соку. Вся вторая половина августа прошла в таких условиях, и Рид решил удалиться к подруге из Бостона, у которой к тому же было какое-то жилье на Рексхэм-Бич, на берегу океана. Иногда он звонил мне поздно вечером, и один только звук его голоса производил для меня эффект глотка свежего воздуха.

Однажды ночью, не в силах сдерживаться, задыхаясь в своей маленькой квартирке на первом этаже, я натянул плавки и, воспользовавшись тем, что в два часа ночи все жильцы спали, направился в темный бассейн (на ночь мы выключали систему освещения).

Я вошел в воду, мою воду, которую я поддерживал в рабочем состоянии и приводил в порядок столько лет подряд, мою воду, обработанную солью, прошедшую электролиз, с бережно лелеемым уровнем Ph, в воду, возле которой я проводил столько дней, а часто и ночей, отслеживая ее биологическое равновесие и постоянную необходимую температуру 84 градуса по Фаренгейту, почувствовал, как она обволакивает мою талию, потом плечи и спину, как обвивается вокруг шеи, покрывает голову. Впервые за двадцать с лишним лет, которые я работал здесь, я погрузился в территорию блаженства, которая была мне все же запрещена уставом. Я плавал под водой, задерживая дыхание и вовсю наслаждаясь этим чудеснейшим купанием. Я любил эту воду и чувствовал, что она тоже любит меня. Ее «текстура», как частенько говаривал месье Сибелиус, была легкой, практически воздушной, словно внутри роилось множество микроскопических шариков с кислородом. Время от времени я выныривал на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, прежде чем вновь погрузиться в глубины, с которыми мне приходилось столько работать. Впервые за все эти годы я нарушил правило – и это было великолепно.

Я вернулся в квартиру, захватил с собой Нук и искупал ее в ножной ванне. Потом мы немедленно уснули, освежившиеся, счастливые, как двое маленьких воришек после трудного рабочего дня.

Спустя два дня я получил записку от Седжвика: «Поль, у вас на завтрашнее утро назначена встреча с поставщиками? Позвоните им и отмените. Я прошу вас явиться завтра в 10 часов в актовый зал. Я назначил внеочередное собрание комитета и всех собственников по поводу пункта регламента, касающегося вас. Завтра, в 10 часов».

Я так думаю, пришли все. Жильцы со всех этажей. Из всех квартир. Одинокие, семейные пары, люди разных возрастов и поколений. Седжвик восседал во главе в окружении двух своих верных асессоров, готовых следовать за ним хоть на край света. «Здравствуйте. Это собрание посвящено важнейшему пункту регламента, который нарушил наш суперинтендант Пол Хансен. В ночь со вторника на среду, около двух часов ночи, несмотря на то что его контракт недвусмысленно запрещает такую возможность, он тайком искупался в нашем бассейне. Камеры наблюдения зафиксировали это правонарушение. И словно проявленного неуважения к регламенту ему было недостаточно, он через некоторое время после своего купания вернулся в бассейн в сопровождении своей собаки, которую он погрузил в ножную ванну». Словно ледяной зимний ветер, прошелестел неодобрительный гул. Постепенная деградация нашей публики под воздействием новой политики главы правления была очевидна. Седжвик продолжал обвинительную речь на своем суконно-канцелярском языке: «Содеяв это, месье Хансен, вы совершили грубую профессиональную ошибку, тем самым расторгнув в одностороннем порядке ваш контракт, и, что еще более важно, не оправдали возложенное на вас высокое доверие нашего коллектива. Погрузив вашу собаку в нашу ножную ванну, вы, помимо этого, пренебрегли элементарными правилами гигиены, которые я установил для пользования бассейном, и подвергли всех наших собственников неоправданному риску. Исходя из вышеизложенного, ваш договор считается недействительным, и я запрашиваю вашу отставку. Вы завершите работать в конце сентября, получите все, что вам причитается, и сдадите ключи от служебной квартиры. Прежде чем представить вопрос на голосование, спрашиваю вас: можете ли вы что-то сказать в свое оправдание, месье Хансен?» Как я слышал порой в церквях, где служил мой отец, небольшая толпа издала невнятный шелест, который мог быть как выражением сочувствия, так и неодобрительным ворчанием.

Ну что тут можно сказать, ответить или добавить, после того как услышишь такие вещи, такую изысканную смесь лицемерия, ханжества и коварства? Более двадцати лет честной службы, ненормированные часы работы, нечто вроде рабского служения, со всей этой уборкой на этажах, копошением в саду, битвой за воду, сражениями с зимой, конфетными фантиками, помощью больным и немощным, реанимациями, соборованиями, погребениями – все это пошло псу под хвост из-за одного ночного купания.

В глубине комнаты возник голос, голос Йохана, сильный и звучный, как в лучшие годы; этот голос, проникающий в души шахтеров, крепнущий и перекрывающий взрывы на шахтах; этот голос кричал с трибун и достигал ушей лошадей на скачках, и они вырывались вперед; этот голос я слышал с самого рождения, слушал всю жизнь, он всегда был со мной; этот голос и сегодня был здесь, чтобы взять клинок и начать рубить всякую глупость, злость и невежество, наказать мерзавцев и идиотов, изничтожить подлецов и хамов – и спасти меня, утопающего.

Мне, конечно, хотелось бы, чтобы Киран Рид в тот день приехал из Бостона. Он-то, конечно, вступил бы в битву против всей толпы, нашел бы множество аргументов. Но нет, никакой борьбы, даже намека на борьбу; никто не пожелал защитить меня. Почти единогласно (только четыре голоса против) было решено, что мне дается тридцать дней, чтобы собрать манатки, воспоминания, собаку и остатки человеческого достоинства и погрузить их в фургон для переезда. Я вышел из зала, так и не сказав ни единого слова. У меня было впечатление, что мой мозг заперт на замок, что он не способен произвести какую бы то ни было мыслительную деятельность, только тайно генерирует невыносимое чувство стыда. Весь этот день, как тухлая отрыжка, во рту крутилась лишь одна фраза, из которой все было ясно, повторялась и повторялась. Это была фраза из учебника по истории, принадлежавшего отцу, в котором католический епископ, известный высокомерием и презрением к людям, рассказывает о сопротивлении в среде низшего духовенства и советует воображаемому собеседнику быть жестче и безжалостней с нижестоящими: «Ты увидишь, человеку свойственно покоряться».

В конце собрания Седжвик сказал мне: «Конечно же, Поль, в этом решении нет ничего личного, просто есть правила, которые мы все должны соблюдать». И удалился в сопровождении своей преторианской свиты – должно быть, вершить какой-нибудь другой суд в мире охранителей и крючкотворов, задача которых состоит в том, чтобы отслеживать, фиксировать и подвергать наказанию всех консьержей, решивших жарким летом искупаться в бассейне.

Я продолжал выполнять свои обязанности, по вечерам регулярно складывая свои пожитки в коробки – таков уж мой характер. Нук, которая силилась понять, к чему все это, с некоторым беспокойством обнюхивала их.

Как-то в жаркий, душный день я заканчивал работы в одном из уголков сада и тут увидел Седжвика. Он спешил ко мне со всех ног, и сразу было заметно, что он в ярости. На мне была шумозащитная каска, поэтому первые его вопли я не расслышал. Но сняв ее, я понял причину негодования: «Сколько раз можно повторять вам одно и то же, вы что, вообще не понимаете? Вы головой думаете или чем? Вас уже выставили с работы за грубое нарушение, но не прошло и трех дней – вы за старое! Вы совсем идиот, что ли?» Конечно. Конечно, я был идиотом, поскольку выдерживал этого человека так долго. И я был вдвойне идиотом, потому что ни капельки не понимал, что же именно сейчас вызвало у него такую бурю гнева. «Посмотрите, где ваша собака, Хансен! Она лежит в траве! Возле кленов!» Нук лежала возле деревьев в укромном уголке, развалившись в тени: она пыталась уловить хоть чуточку прохлады. Видимо, она выскользнула за мной из квартиры и не смогла прочесть табличку с регламентом, а ведь в нем были строчки, регулирующие не только жизнь людей, но и жизнь их домашних животных! Седжвик продолжал возмущаться и сказал что-то еще, что внезапно разбудило во мне древнее воспитание, которое дали людям волки. Он сказал: «Уберите отсюда это долбаное животное! Я не хочу больше видеть его в нашем доме! Ясно вам? Вон, оба вон, как можно скорее!» И вот в этот самый миг волки показали мне дорогу. Я набросился на администратора, свалил его с ног и покатил по траве к самому бортику бассейна. Потом, помнится, я бил его, бил безоглядно, со всей дикой яростью волчьей стаи, я два раза услышал (или почувствовал) хруст ломающейся кости и озверел еще больше, вплоть до того, что начал кусать его, кусать за плечо, вгрызаясь поглубже, чтобы вырвать зубами кусок мяса. Я держал во рту кусок Седжвика, и у него не было никакого вкуса, разве что тошнотворный душок дурной крови. Я слышал, как он вопит и стонет, он требовал чего-то, что я не мог больше ему дать, вроде как пощады, жалости, милосердия или еще чего-то подобного, что можно найти в книгах по Закону Божьему. Он умолял меня о чем-то, звал, само собой, на помощь, призывал своих охранников, свою армию, но никто не спешил ему на помощь. Я дотащил его до воды и, сплетясь, как два резвящихся купальщика, мы рухнули в воду. Он отбивался изо всех сил; его волосы колыхались в воде, как водоросли под действием течения. Я медленно притапливал его, глядя прямо ему в лицо сквозь толщу моей родной воды, а она только и ждала момента, чтобы ворваться к нему в легкие и изгнать оттуда все следы воздуха. На поверхности угадывались какие-то силуэты, они метались туда и сюда, приглушенно слышался голос Нук и лай всей волчьей стаи. Время перестало ощущаться, оно не двигалось – казалось, в мире существует только вода и клубящиеся токи крови из раны на плече нашего хозяина, выгрызенной моими зубами. Он отбивался так, как это делают животные, которые хотят жить, когда люди пытаются утопить их, потому что те перестали быть им нужны. Долгие годы я так безотчетно бился в стенах этого губительного, патогенного здания, которое постепенно лишило меня всего. Но на этот раз я и наш хозяин оказались в одном бассейне, который был мне запрещен, и бились на равных, как два вольных волка, и значение имел только запас воздуха в легких, которого пока хватало, чтобы еще несколько мгновений продержаться живым, этих драгоценных мгновений, которых ждешь и боишься всю свою жизнь, последних мгновений, таких все же горьких и безнадежных, поскольку, кроме обманчивых перспектив «теоремы Хортона», ничего, кроме долгого и мучительного процесса утопления, абсолютно ничего не ждало потом, ничего не должно было начаться снова.

Откуда-то сверху тела попрыгали в воду, вцепились в мои руки, обхватили мое тело, отодрали меня от Седжвика и обездвижили на земле у бортика бассейна. Потом уже я стал отбиваться, как пойманное в ловушку животное, выкрикивая в воздух свою боль и свою ярость – и потом, в одно мгновение, вдруг наступила темная непроглядная ночь.

Я пришел в себя лишь на следующий день в палате больницы «Скорой помощи», предназначенной для пациентов, находящихся под арестом. Пришел доктор, осмотрел меня – а спустя некоторое время пришел другой врач и проинформировал меня о состоянии здоровья Седжвика. Перелом двух рук, перелом пальца, укус с вырыванием мягких тканей в районе плеча, многочисленные ушибы грудной клетки, многочисленные раны на лице, потребовавшие наложения двадцати одного шва. «Судья примет решение, в соответствии с выступлениями свидетелей, будете ли вы нести ответственность за попытку убийства посредством утопления. Как только вы окончательно оправитесь, вы будете переведены в тюрьму «Бордо».

Была середина сентября. Лечение травмы черепа и операция на поясничном позвонке требовали сначала постельного режима, потом мне разрешили под наблюдением вставать – я находился в этой больничной зоне, предназначенной для арестантов, до конца октября. Рид, которого уведомили о случившемся, приехал из Бостона вскоре после битвы и занялся Нук, которая до этого сидела запертая в квартире. Они часто ко мне заходили.

Ноябрьским утром я предстал перед судьей Лоримье.

«По поводу физического насилия, ударов и всяческих ран суду, думаю, все ясно. Не будем тратить на это время. Скорее я хотел бы допросить вас по поводу продолжения ваших агрессивных действий под водой, поскольку ваша драка закончилась на дне бассейна (что само по себе довольно необычно), и вдобавок понадобилось как минимум шесть человек, чтобы разжать ваш захват. Во время этой последней серии ударов, которыми вы обменивались с вашим противником, находясь под водой, при задержке дыхания, имели ли вы намерение действительно утопить господина Седжвика, или этот последний этап драки был всего лишь продолжением предыдущего, происходящего на твердой земле?» Я ответил, что у меня нет ответа на этот вопрос, что я абсолютно ничего не помню, что не способен оценить мои реальные намерения, поскольку у меня не получается даже восстановить ход событий. «Шесть человек. Шесть человек понадобилось, чтобы оторвать вас от господина Седжвика. Шесть. И судя по их свидетельским показаниям, им пришлось постараться. И укус: 6 на 5 сантиметров плоти вырвано напрочь. Вы отдаете себе отчет? Я видел ваше личное дело, вы ранее никогда не привлекались, прекрасные характеристики с предыдущих мест работы, респектабельная семья, отец – священник в Тетфорд-Майнс, и я вижу вдобавок, что, будучи по национальности французом, вы стали канадцем. Что это вдруг пришло вам в голову? Вы не пожелали ничего объяснить полиции по поводу причины конфликта с вашим работодателем. Может быть, вы скажете что-нибудь мне?»

Есть вещи, которые лучше хранить при себе. Ну или поделиться ими с женой, отцом или своей собакой. С теми, кто знает всю историю с самого начала, которое зарыто где-то в песках Скагена, и в любом случае не будут ни за что осуждать.

Несмотря на невразумительное словоблудие моего адвоката, окрыленного прозаком, Лоримье все же не стал настаивать на попытке убийства и приговорил меня к двум годам тюремного заключения. В тот же вечер, в момент, когда Барак Обама поднял руки, я вошел, низко опустив голову, в камеру тюрьмы «Бордо».