Не все люди живут одинаково: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Полет на север в Рождество 2005 года принадлежал к тем моментам благодати, которые иногда выпадают в человеческой жизни. Несмотря на страшный мороз, видимость была кристальной и возникала иллюзия, что мы видим, как арктический мираж, земли Нунавута. С высоты 3000 метров зимний Квебек напоминал огромное ватное одеяло. Бесчисленные озера на этой территории полностью исчезли подо льдом и снеговыми заносами. Это белое безмолвие было величественно и грандиозно, но при этом делало весьма сложным любое ориентирование, и я мысленно спрашивал себя, каким таинственным способом Вайнона находит путь посреди этого огромного белого холодного пломбира. Техническое оснащение «Бивера» казалось мне скорее рудиментарным, оно было больше приспособлено для ручной навигации, чем для полета по приборам. Но ее, казалось, это вовсе не заботило. Время от времени Вайнона оборачивалась и смотрела на хвост самолета, как, очевидно, делала бы колибри, замыслив какой-нибудь маневр. Через два с половиной часа полета самолет резко пошел в пике, затем выровнялся и начал спускаться уже по более плавной траектории, снизился над девственно-белой равниной, ничем не отличающейся от остального пейзажа, легко, без тряски, приземлился на лыжи и покатил, оставляя в снегу длинный след, легкий и ласковый, как поглаживание. Когда мы остановились, я увидел большой, основательный бревенчатый дом. Из трубы шел дым. Нук выскочила из кабины и принялась скакать по сугробам. В доме было тепло и уютно, казалось, обитатели ушли из него всего несколько минут назад. На столе в центре комнаты душистая рождественская свечка источала запахи меда, яблока и корицы. Такие вот рождественские чудеса, на которые Вайнона была мастерица. Когда мы с Нук и моей индейской волшебницей расположились в доме, я бы не слишком удивился, если бы небольшая стая волков, тех самых, которые научили нас говорить и вести себя в этом мире, постучала в дверь, чтобы выпить с нами по стаканчику за приезд. Эта женщина была совершенно необыкновенной, она любила, думала, рассуждала, анализировала, понимала этот мир с первого взгляда, и я думаю, что за долгие годы совместной жизни ни разу не видел, чтобы она достигла предела своих знаний и возможностей. В эту ночь я обнимал ее, пока сон не сморил нас, а Нук в это время охраняла, отслеживая огонь, дверь, свечку и странные шумы, которые производят человеческие существа, когда предаются эксцентричным развлечениям, которые, с ее точки зрения, совершенно непонятны.

Эта неделя выстроила нашу жизнь, поборола нашу усталость, залечила раны, помогла нам понять, кто мы и откуда. Вайнона была ближе связана со своими лесами, чем я со Скагеном или с улицей Ломбард. Она каждый день взирала сверху на историю своей жизни, на свою землю, пока я старел под гнетом «Эксцельсиора», напитываясь его ядами. Однако я не жалею об этой жизни, которая, конечно, ничем выдающимся не отличалась, но мне вполне подходила.

Когда появлялось свободное время, Вайнона уводила нас с Нук погулять в лесу, показывала мне следы зверей, которые она узнавала с первого взгляда, учила меня ориентироваться в этом ледяном лабиринте, прислушиваться к шуму ветра или дальнему крику зверя. Я понимал не все, но старался поспеть за ней, зато Нук прокладывала нам дорогу в снежном лесу и послушно следовала всем молчаливым указаниям, которые отдавала ей моя жена. Я любил этот мир, скупой на слова, неусыпно-внимательный, мир, где ум подпитывается вновь пробужденными древними инстинктами, рефлексами и наблюдениями, которые спасали людей в ту эпоху, когда они еще не научились разговаривать.

Вайнона вечером рассказала мне о своих родных – они поразъехались кто куда, и она с ними практически не виделась. Она вспоминала о жизни алгонкинов до того момента, как явились европейцы, чтобы разгромить в пух и прах все законы, правила и верования старого мира и навсегда разрушить преемственность поколений. Отныне каждый год вечером 24 декабря индейцы вольных племен пели рождественские гимны, перед тем как отправиться на мессу. Gloria in excelsis deo. O Holy Night. Тихая ночь.

Она рассказала мне удивительную историю своего дяди Наторода (на его родном языке это означало «Маленький Гром Сына Земли»). Все вокруг, впрочем, называли его Нат. Он жил в довольно малолюдной местности с женой и тремя детьми. Семью надо было кормить, и он не нашел другого решения, кроме как пойти туда, где предлагали работу. Сперва он стал шахтером на Юконе, потом работал на плантациях табака, потом взял в аренду 50 гектаров и занимался скотоводством и земледелием, но денег по-прежнему не хватало. Тогда он устроился дальнобойщиком в транспортную компанию, отвечающую за сообщение между Торонто и Ванкувером. Рейс длился четыре дня, времени на отдых было очень мало. В день выхода на пенсию Натород отдал ключи от фуры и вернулся в семью. Но он чувствовал, что стареет, и знал, что теперь, когда его дни, можно сказать, сочтены, каждый миг становится драгоценным. И однажды утром понял, что час настал.

Тихий, спокойный голос Вайноны неторопливо, одну за другой, раскрывал двери этой истории. «Дядя собрал всю семью и сказал следующее: “Я работал для вас всю свою жизнь. И это нормально и естественно. Но сейчас я – старый человек, и я решил сделать кое-что для себя, для себя одного. Я решил пересечь Канаду на своем стареньком тракторе – от Тихого океана до Атлантического. Восемь тысяч километров наедине с моим стареньким “Джоном Диром”. Это займет столько времени, сколько понадобится”. Затем Нат заказал своему другу транспортировку трактора в Хорсшу-Бэй, близ Ванкувера. Там он отвез трактор на берег, сдал назад и сделал так, чтобы задние колеса омочились в воде Тихого океана. Потом он повел трактор на запад. За четыре месяца, двигаясь со скоростью десять-пятнадцать километров в час, в зависимости от погоды и от местности, он рулил, желая выяснить, “что же представляют собой дороги и жители этой страны”, но еще и потому, что хотел “сделать что-то, что никто до меня не совершал”. Во время этого путешествия с ним происходили самые необыкновенные приключения, а также злоключения. Прибыв практически на другой край земли, в город Сент-Джонс на острове Ньюфаундленд, дядя остановился ровно в тот миг, когда колеса трактора коснулись воды Атлантического океана. И тут интуиция подсказала ему еще одну необычайную идею. Поскольку он не хотел бы, чтобы хоть кто-то подверг сомнению его рассказ, он попросил свидетеля описать увиденное событие, подписаться и поставить дату. Хотя этот документ не имел никакой юридической силы, он был самой памятной, самой дорогой для него вещью в жизни. И он часто говорил об этом столь важном для него свидетеле, мистере Хотчинге, я хорошо запомнила его имя. Много лет спустя он привел меня в свой гараж, туда, где стоял его старый компаньон и сообщник “Джон Дир”, приподнял брезент на этажерке и достал две бутыли с водой. На одной большими буквами было написано “Тихий океан”, а на другом – “Атлантический океан”. Он показал мне эти два сосуда и сказал: “Это я наполнил их водой, на двух противоположных концах этой страны”. Глаза его наполнились слезами. Вот такая история путешествия моего дяди Ната».

У меня создалось впечатление, что Вайнона захлопнула большую книгу с картинками, волшебную сказку, которую рассказывают детям, чтобы им снились хорошие сны. Без сомнения, это была самая трогательная, самая поучительная история из всех, которые я когда-либо слышал.

«А знаешь, что произошло в день его похорон? Выполняя его последнюю волю, его дети ровно в тот момент, когда гроб опускали в землю, подошли к могиле и вылили в нее эти две бутыли».

В доме слышно было только тихое дыхание камина, время от времени смолистая ветка потрескивала в огне, словно он хотел что-то сказать. На улице начался обещанный синоптиками буран. Вайнона надела онорак, меховые сапоги и растворилась в ночи, в белых завихрениях снежинок, чтобы проверить, хорошо ли закреплен «Бивер». Она приняла там какие-то меры безопасности, а потом неторопливо, как бы нехотя, словно жалея, что не может остаться на улице и насладиться кружением снежных хлопьев, вернулась в дом. Нук зарылась мордочкой мне под мышку, а Вайнона на ходу поцеловала меня, а я все думал о дяде Натороде, потревожившем волны двух океанов, и о том, как однажды они расступились у него на пути.

– Поскольку мой суд уже скоро, я хочу спросить твоего совета. Вот как ты думаешь, может, правда лучше похитрее действовать, признать себя виновным? Э, ты только не подумай, что я действительно сделал что-то в этом роде. Я невинен как младенец. Но при этом я-то знаю, что у этих судей мозги набекрень, и вот я подумал, что ты, может, придумаешь что-нибудь подходящее для меня. Не, не думай, я не имел в виду, что у тебя тоже крыша съехавшая, нет, конечно, но ты же хитрый, ты просчитываешь ходы, всякое такое, и поэтому можешь на все по-умному посмотреть.

Во мне живет тайная уверенность, что Патрик отправил своего приятеля-доносчика к праотцам и сейчас ищет способ как-то выпутаться из скверного дела, в котором он занимает довольно важное место.

– Признаться виновным ведь может также и тип, который просто много знает об этом деле, имеет к нему отношение, но не более? Вот объясняю тебе: что во всей этой истории про убитого правда? Я общался с ним, это да. Я знал, что он стукач, это факт. Я навешал ему люлей, это тоже верно. До этого момента все так и было. Но потом – стоп. К тому, что произошло после этого, я не имею никакого отношения. Когда ему всадили в голову девять граммов, я был уже далеко оттуда. Слушай, да если так можно сказать, дома у себя! Ну десять минут заняла дорога. Так как я могу быть под подозрением? Вот тут-то и возможно использовать фокус – признаться виновным в том, что случилось, в самом начале истории. Это как называется у юристов, когда признаешь себя виновным в половине обвинений?

В свете того, что рассказал мне Патрик по поводу своего дела и свидетельских показаний, которые в нем фигурируют, я думаю, что «признать себя наполовину виновным» – формулировка, насколько я знаю, в судебной практике не применяющаяся, означает, если применить хортоновскую терминологию, «постебаться над судом».

– По сути дела, кроме двух-трех ерундовых штук, у них против меня мало что есть. Если применю мой фокус, я предложу им путь к отступлению, это выражение постоянно употребляет мой адвокат. Он говорит мне: месье Хортон, всегда надо предоставлять судье путь к отступлению, иначе он начнет быковать. Ну и я проделываю что задумал, услуга за услугу, признаюсь во всякой ерунде – и судья приговаривает меня к сроку, который я уже отсидел. Мы пожимаем друг другу руки и – чао, крошка! Что ты об этом думаешь? Я лично думаю, что все правильно. Особенно если ты знаешь, что во всем, кроме люлей, я абсолютно неповинен.

У Патрика не лучшие дни, в такие периоды целые сонмы паразитирующих идей и мыслей загромождают его мозг, лишая способности здраво рассуждать и принимать разумные решения. В этот момент лучше всего позволить ему выпустить пар и подождать, пока спадет давление. Этому принципу было бы неплохо последовать и мне в тот роковой день в «Эксцельсиоре», когда моя жизнь покатилась под откос – несмотря на то, что на суде я не нашел в себе присутствия духа признаться даже в том, что «виновен наполовину».

Начало 2006 года было для меня настоящим испытанием. Как и предупреждал Киран Рид, после нескольких лет притирки на новом месте косткиллер вошел в полную силу, проверяя там, сокращая сям и вводя бесчисленные бесполезные поправки в параграфы внутреннего регламента, которые с момента его вступления в должность множились и видоизменялись, по объему начиная напоминать телефонный справочник. Мы теперь жили не в доме, не в здании «Эксцельсиор», а в каком-то странном деспотическом принципате, где принцепс решал все единолично. Что самое странное – большинство обитателей добровольно и охотно подчинялись всем капризам нашего домашнего монарха, а я стал всеобщим козлом отпущения, притом что был главным по расходованию королевской казны. Седжвик, одержимый идеей экономии, постоянно упрекал меня, что я приобретаю слишком много соли для бассейна, слишком много хозяйственных товаров для уборки и поддержания приборов, не следую дотошно всем указаниям по содержанию и срокам эксплуатации, прописанным в инструкциях газонокосилки, ставлю термостат на слишком высокий уровень подогрева, не соответствующий температуре, определенной административным советом, выношу мусор слишком рано, приношу назад мусорные баки слишком поздно, не всегда держу собаку в коридоре на поводке, когда выхожу с ней на прогулку. Мне было так стыдно получать все эти замечания, что я старался скрывать их от Вайноны и не осмеливался поговорить об этом с Ридом. Думаю, Седжвик считал на двадцать семь ходов вперед и явно давно задумал такую стратегию: он специально вынуждал меня подать в отставку, чтобы заменить своим ставленником из числа подрядчиков.

Работа по поддержанию рабочего состояния и ремонту всех систем здания, которая долгие годы была для меня источником глубокого удовлетворения, радости искусного мастера, хорошо выполнившего свою работу, отныне представляла собой лишь серию процедур, выполняемых вслепую, без очевидных перспектив. Мне больше не хотелось ни о чем спорить, я только тупо выполнял указания путевых листов, которые неуклонно вели наш принципат к эре упадка.

Я больше не реагировал на личные просьбы, которые не входили в «круг моих профессиональных обязанностей». Жильцы предлагали мне денег, чтобы я исправил мелкие поломки, которые раньше чинил бесплатно. Отныне я имел право только вежливо отказаться и перенаправить их к мастеру по ремонту. В большинстве случаев они очень плохо воспринимали отказ, затаивали обиду. Из любезного камергера царствования Александра я превратился в сварливого консьержа под управлением Седжвика. Я еще ни о чем не подозревал, но с начала этого года для меня был открыт обратный отсчет.

Все это не шло ни в какое сравнение с тем несчастьем, которое навсегда уничтожило лучшую часть меня самого, которое и поныне так же невыносимо, как и в первые дни. Вечером, после того как все случилось, я, как ни странно, думал только об одном человеке, мне были необходимы его утешения, его объятия – это был мой отец Йохан Хансен, пастор, фамилию которого я ношу. Я помню, что в этот вечер я вслух обратился к нему с просьбой, которую никогда не решался произнести, пока он был жив: «Папа, в этот раз мне нужна твоя помощь». Я не знал, мог ли он что-то с этим поделать, но надеялся на чудо, которое спасет нас от этого бедствия, и мы поймем, что все закончилось, что ничего на самом деле не случилось, что мы все вернемся домой, вместе поужинаем, и воспоминания об этом жутком дне постепенно угаснут в нашей памяти.

В субботу, 12 августа 2006 года, Вайнона встала рано утром. Я не знаю, поцеловала ли она меня, как она обычно делала, когда уходила из дома первой. У нее была встреча в 8 часов на гидробазе, ей предстояло отвезти трех рыбаков и их снасти на берег озера Мистассини, возле Шибугамо, в двух с половиной часах полета на север от Монреаля. «Бивер» стартовал в 9.00 с поверхности реки Прери, и самолет поднялся в воздух, а на борту его, как часто случалось, было несколько человек, возбужденных предстоящим мужским междусобойчиком, везущих в багаже дополнительные запасы тестостерона, пива, мотыля и живца, необходимые для победы над рыбой.

Прошел день, наступил вечер. Если в полете была связь, Вайнона обычно заранее звонила мне и рассказывала, когда она приземлится, какая метеорологическая обстановка и когда она рассчитывает прийти домой. Около 20 часов, не имея от нее никаких известий, я забеспокоился и позвонил Прадье, управляющему компании «Beav’Air», который сказал мне, что ждет самолет, но и сам не располагает никакой информацией.

Спустилась ночь, зажигая одно за другим высокие здания по берегам реки, разомлевшей от тепла в своем зеленом летнем уборе. На востоке догорали огни заката, а я сидел как на углях, вне себя от тревоги. Не было ни одной разумной или объяснимой причины, почему Вайнона до сих пор не вернулась. Вообще-то ее возвращение было запланировано на 17 часов. Если она никого не предупредила, значит, что-то случилось. Около 22 часов Прадье мне сообщил, что ему удалось связаться с одним из рыбаков, который подтвердил, что Вайнона высадила их около полудня и в 13.30 отправилась в сторону Монреаля. Он добавил только: «Полагаю, надо звонить в службу, которая организует поиски».

Я провел ночь во мраке и ужасе, сидя на диване и сжимая в руке телефон. Нук жалась к моему боку. Впервые в жизни она даже не притронулась к еде. В своем неотвратимом движении тяжелый каток времени безжалостно раздавил все крупицы надежды, которые у меня еще оставались. Когда забрезжил новый день, я вдруг остро почувствовал, что Вайнона мертва, что все кончено, что моя жена никогда не вернется и что в этот раз колибри потеряла свою власть, свои быстрые крылья. В какой-то момент телефон прозвонит, голос произнесет: «Месье Хансен?» – и будет абсолютно все равно, что он скажет.

Рид, который услышал новость по радио, пришел ждать известий вместе со мной. Он ничего не говорил, только приготовил кофе, который мы пили с ним в тишине маленькими глотками.

Вертолет и военный самолет патрулировали воздушный коридор, по которому предположительно проходил маршрут «Бивера». Безрезультатно. В понедельник поиски были остановлены сильнейшей летней грозой, сопровождавшейся ураганным ветром. Я выходил из квартиры только для того, чтобы собака могла справить нужду, и мы возвращались в свою пещеру сидеть наедине со своей болью и страхами. Нук практически ничего не ела. Она, обычно такая жизнерадостная и энергичная, уже, казалось, облеклась в невидимый траур. Не отходила от меня ни на шаг – скорее не для того, чтобы успокоиться самой, а чтобы утешить меня. Я запускал пальцы в ее длинную шерсть, сжимал ее крепко-крепко, чувствовал, как ее сердце бьется под моими пальцами. Я не мог ничего сделать, только зарывался лицом в ее пушистую шубку, говорил, что люблю ее, и плакал. Я знал, что Вайнона мертва. Она погибла, когда «Бивер» упал и разбился. Ее тело похоронено вместе с самолетом на дне озера. Или она сгорела заживо во взорвавшейся кабине. По сути дела, я не хотел знать никаких обстоятельств, поскольку за этим следовало медленное восстановление деталей драмы, целый список вопросов про состояние тела, степень сохранности лица, целостность костей, повреждения кожи – и прежде всего невидимые черные ящики памяти, которые не поддаются расшифровке: мысли, ужас, паника, боль и мука в те самые секунды, когда начинаешь понимать раньше остальных, что человек и собака принадлежат к другому миру, к тому, где верят всякой ерунде о могущественной силе птиц, о терпении и разуме волков, о благоволении богов, о дрессировке церковных кроликов и о безопасности самолетов, хотя каждый знает уже очень давно, что они «время от времени ведут себя предательски, глохнут на низкой скорости и завестись повторно способны лишь в ряде случаев, и это может оказаться роковым».

Я не хотел обо всем этом думать, держать в голове эти бессмысленные вопросы, эти бесполезные гипотезы, псевдоученые заключения и длинные слова, которые лепятся одно к другому, чтобы обмануть ожидание, наскоро соорудить стену судьбы между собой и грядущим известием, причем всем известно, что когда придет роковой час, он одним махом снесет эти хлипкие укрепления.

Информация появилась во вторник около полудня. В дверь позвонили. На пороге стояли двое полицейских из королевской жандармерии Канады.

«Мы пришли рассказать вам о результатах поисков. Обломки самолета были найдены сегодня утром около 8.30 утра возле Кедрового острова на озере Кемпт, час полета от Монреаля. Очевидно, самолет пытался осуществить экстренную посадку, но она прошла неудачно. На месте работает команда специалистов, чтобы извлечь тело вашей жены из самолета. Она, к сожалению, мертва. Мы уведомим вас, как только отвезем ее тело в Монреаль. Нам действительно очень жаль. Очень грустно и очень жаль».

Двое полицейских стояли напротив меня. Я попытался им что-то сказать, но не смог. Что-то выскочило из меня, уносясь во всю прыть, и улетело вперед, что-то, что я хранил с самого детства, какая-то часть меня, и с тех пор она так и не вернулась. Я просто смотрел на полицейских, пытаясь опереться правой рукой на одного из них, потому что мир обрушился на меня всем своим весом и раздавил, я не мог больше стоять прямо и медленно осел к их ногам.

В морге я подумал, что все причастные сделали все возможное, чтобы я мог узнать изуродованное тело Вайноны. Мне показали только ее обезображенное страданием лицо, я не отвел взгляд, я остался возле нее, чтобы выгравировать в памяти каждую частичку того, что мне оставило несчастье, и когда сердце мое готово было взорваться, вышел из комнаты.