Не все люди живут одинаково: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я вызвал «Скорую помощь», не отпуская его руки, и продолжал шептать ему какие-то бесполезные слова утешения. Сколько раз я так вот сидел с больными и умирающими за последнее время… Позже Седжвик безапелляционно заявил мне, что это не входит в обязанности коменданта. Потрясенные каменщики смотрели сверху на эту сцену. С каждым вдохом человек на земле захватывал все меньше и меньше воздуха. Цвет его лица странно изменился, его рука, которую я по-прежнему держал в своей, судорожно вздрагивала. Хотя он лежал в такой неестественной позе, что, казалось, двигаться в ней невозможно, он все же попытался приподнять голову, широко раскрыл глаза и сказал первые слова, слова еще живого человека: «Моя собака дома одна». И все было кончено. Затылок вновь коснулся земли. Казалось, что он смотрит вверх, на своих товарищей, стоящих на лесах.

Несмотря на бесполезность всех спасательных мероприятий, прибывшие врачи попробовали и массаж сердца с дефибрилляцией, и вентиляцию легких. Они делали то, чему их научили, всю эту работу, которая осуществляется в сумраке, предшествующем полной тьме, и которая порой оживляет мертвых.

Тем, кто потом уносил тело, я передал последнее послание усопшего, и сделал это достаточно настойчиво. Его собака одна дома. Надо кого-то предупредить. Молния на похоронном мешке застегнулась до конца, и человек, разбитый на кусочки, не вернется домой через пробки на шоссе Декари.

В 21 час Седжвик постучал в мою дверь – громко и властно, как судебный пристав. Он не спросил меня, ни как упал этот человек, ни страдал ли он, умирая, ни нужно ли кого-то предупредить. В руке он держал заключение страховой компании, и ему нужны были точные сведения о моей степени ответственности в случае несчастного происшествия на работе, произошедшего с посторонним подрядчиком. Когда он добился желаемого, он немного расслабился. «Если я правильно понял, Поль, все в принципе урегулировано. Мы чисты. Хорошо. Больше мы тут ни при чем. Всем будут заниматься страховщики начальника этого умершего парня. Но в любом случае нам нужно сделать выводы из этой истории. Всегда следует проверять условия работы и степень ответственности предприятий, с которыми мы заключаем договор подряда. А почему вы выбрали именно их, скажите мне? Сколько раз они на нас работали? Так, три года за десять лет. Ну, с сегодняшнего дня вы можете вычеркнуть их из списка подрядчиков. А кстати, работа закончена? Нет-нет-нет, вы им позвоните и скажете, чтобы поторопились закончить стройку в назначенный срок. Если у них умер человек, это грустно и всякое такое, но пусть как хотят находят решение, заменят его кем-то, в конце концов».

Седжвик. Неистребимый гауляйтер. Пламенный мерзавец.

После этой истории я окончательно понял, что этот человек мне отвратителен и общаться с ним невозможно. Киран Рид и десяток других жильцов скинулись, чтобы купить цветы, и отправили меня, чтобы я отнес их на похороны каменщика. Рид пошел со мной, и мы, кучка незнакомцев и та самая собака покойного, собрались на кладбище Лаваль. Я возложил на могилу цветы. Имя усопшего было выгравировано на табличке. Жером Альдегери.

Два дня спустя Седжвик вызвал меня к себе. Он был вне себя от ярости из-за того, что я ходил на похороны. И он, подобно феодальному землевладельцу, строго отчитал своего вассала. «Нужно прояснить эти вопросы раз и навсегда, Поль. Я не плачу вам за то, что вы ходите на похороны или половину рабочего дня бегаете по поручениям жильцов, изображая соцработника. Я должен напомнить вам, что ваша работа заканчивается у порога квартиры. И это дело каждого собственника – разбираться со своим состоянием здоровья или невозможностью вести хозяйство. Для этого есть соответствующие организации и благотворительные общества. Ваша работа – поддерживать хорошее состояние здания, а не людей, которые здесь живут. И вы не имеете права предпринимать ни одного действия по личной инициативе, не предупредив меня. Например, ходить на похороны к рабочему, который работал у нас меньше недели. Вам нужно следить за системами коммуникации, садом, чистотой общих помещений, гаражом и бассейном – вот и следите. Вам что, этого мало? Что касается бассейна, еще один пункт, требующий отдельного урегулирования: как и обозначено в вашем контракте, ни вы, ни ваша жена не имеете права им пользоваться. Будьте любезны донести это до мадам Хансен. Что касается вашей собаки, в коридорах здания ее нужно брать на поводок. И она не имеет права появляться в саду. В общем и целом вывод таков: патронажу конец, вы вновь выполняете исключительно функции суперинтенданта, за которые я вам плачу достаточно большие деньги. Каждую неделю вы будете предоставлять мне детальный отчет обо всех ваших расходах, и мы будем решать, какие позиции можно сократить или вообще убрать. Я хочу, чтобы это здание было функциональным двадцать четыре часа в сутки из двадцати четырех. И жители его, в каком бы они ни были состоянии, не должны отвлекать вас от главной задачи. Что касается меня, я был избран для того, чтобы гарантировать идеальное состояние «Эксцельсиора», и уж поверьте, с сегодняшнего дня я буду неусыпно следить за вашим рабочим графиком и за каждым долларом, который вы потратите».

Я вышел, чувствуя, как раздавлен и унижен этим разговором. И понимая, что грубые, резкие ответы на его выпады нисколько не помогли мне вернуть чувство собственного достоинства. Вечером я рассказал все Вайноне и Риду и сообщил им, что собираюсь уйти в отставку. Они попытались меня утешить, успокоить и отвлечь, переводили разговор на другие темы, потом мы съели по кусочку пиццы, и мы с женой ушли погулять с собакой, побродить по улицам в теплой летней ночи.

Буквально на следующий же день случайность, судьба или беда, уж не знаю что из них, безапелляционно и категорично напомнила всем, что именно она царит в здании, что она является хозяйкой нашего времени. И что бы там ни думал Седжвик, с ней придется считаться.

Месье Селигман жил с женой в квартире на третьем этаже. Он прежде работал в электрической компании «ГидроКвебек». Он любил много разных вещей: бублики, пастраму, паштет из печени, хоккей, еврейские анекдоты и особенно свой внедорожник «Лексус». Два раза в неделю, в понедельник и в пятницу, он спускался в гараж, отвозил свой автомобиль на нашу мойку, задергивал шторку и в течение часа занимался косметическими и санирующими работами. Он пылесосил коврики, обрабатывал маслом кожу сидений и натирал до блеска все, что способно блестеть. А я проверял систему подачи горячей воды в нескольких шагах от этого прекрасного места, источника автомобильной чистоты.

Когда он увидел меня (я стоял на стремянке), то прервал работу и подошел, чтобы поздороваться и немного поболтать. В частности, он не мог удержаться и рассказал мне анекдот, которых у него всегда было полно:

«Один человек играл в гольф с тремя раввинами, которым удавались потрясающие удары, а у него, наоборот, ничего не выходило. Он спросил у раввинов, в чем секрет. И они ответили: “Все очень просто, мы постоянно ходим в синагогу и истово там молимся”. Человек отправился в ближайшую к дому синагогу и начал там истово молиться. Он ходил туда каждое утро, целый год благоговейно обращался к Богу, умолял его, чтобы тот сделал лучше его удары, но играл по-прежнему плохо. Он вновь встретился с тремя раввинами, столь же блестящими игроками, и объяснил им, что несмотря на молитвы и весь сердечный пыл, который он в них вкладывал, он так и не стал играть лучше. Раввины посовещались и один из них спросил: “А если не секрет, в какую синагогу вы ходили?” Человек ответил: “В ту, что в Утремоне”. Раввин улыбнулся: “Ну тогда понятно, что вам не помогло, она же помогает с теннисом”».

Довольный произведенным впечатлением, во весь голос хохоча над собственной шуткой, Томас Селигман, который, казалось, окружен аурой благородства и оптимизма, лукаво шепнул мне: «Следующий анекдот завтра, Поль, завтра обязательно расскажу».

Иногда мне кажется, что жизнь выбирает меня для странных поручений. Например, мне пришлось много раз в течение одного года быть свидетелем последних слов людей, с которыми я общался и которым доводилось расстаться с жизнью в моем присутствии.

Меня встревожила мощная струя воды из моющего пистолета, которая билась в брезентовую шторку. Я подождал несколько секунд и пошел посмотреть, что там творится.

Селигман лежал в пенной струящейся луже воды, перемешанной с моющим средством. Глаза его были прикованы к неоновым лампам на потолке.

Я подскочил к нему и решил на свой страх и риск начать делать непрямой массаж сердца. В гараж въехала машина, из нее вышел человек и направился прямо к нам. Это был Седжвик. Он обнаружил, что я не занят своими прямыми обязанностями, а стою на коленях рядом с телом и неуклюже пытаюсь реанимировать старика, вернуть его к нам, ведь скоро шаббат, ведь он еще не закончил свою работу. Администратор стоял как громом пораженный, не пытаясь помочь, не проявляя никакой инициативы. Я прорычал: «Вы умеете это делать? А? Так умеете или нет?» Он отрицательно покачал головой. Я сказал ему: «Звоните в “Скорую”. Быстро! Быстро, черт подери!» Он достал телефон, набрал номер и, растерянный, бесполезный, стал ждать, когда кто-нибудь ответит.

– Я тут увидел по телику потрясающую штуку. Документальный фильм про Темные века. Ты вот знаешь, что это такое? Вот тоска-то, парень! Они говорят, что началась вся эта хрень триста или четыреста тысяч или миллионов лет назад, уж не помню, я вечно в этом путаюсь, это как с нулями в той истории про пенсионеров и ипотеки, по сути нет особой разницы. В любом случае, после того главного взрыва, когда все ухнуло, и небо, и Вселенная – все погрузилось в полную темноту. Черную-черную, сплошняком. Представляешь себе атмосферку? Ни жизни нет, ни хрена нет. Бля, как посмотришь на все это, отпадает охота умничать. Становится понятно, что мы откуда-то не отсюда. А ты когда-нибудь пытался словить бесконечность? Бля, у меня ни в какую не получается. Штука, которая не кончается – ну никак такое в голову не ложится. Ведь обязательно должен где-нибудь быть конец! Просто там еще никто никогда не был. Да вот только когда подходишь к краю, в голову лезет, что ведь есть что-то за краем, что-то после конца? Бесконечный конец? И видишь, все сначала…

Иногда Патрик возвращается после своих телевизионных кампаний дико взбудораженный, его аж трясет. Особенно когда он смотрит научно-популярные передачи, которые отслеживает с маниакальной тщательностью. Иногда, когда он подвергается бомбардировке разнообразной информацией, до цели долетает лишь шрапнель. Вот, например, недавно он смотрел что-то такое о метеорологии и механике сплошных сред; естественно, в качестве подтверждения был приведен классический пример о бабочке, взмахнувшей крыльями в Монреале и вызвавшей тайфун в Тайбэе.

– Ох, совершенно сумасшедшая штука, представляешь? После такого и двигаться-то стремно становится. Я, конечно, понимаю, это просто такой фокус, чтобы понять, как система работает, что все между собой связано, но все равно, лучше поменьше дрыгать крылышками, а то мало ли что. Вот я понял, парень, что должен был бы делать, если бы не был таким мудаком. Учиться. К тому же мне нравится узнавать все эти штуки – про мир там, про погоду и вообще. Ведь и правда, когда это посмотришь, становишься как-то образованнее. Ну впрочем, после матча «Монреаль Канадиенс» с «Бостон Брюинз» ты, конечно, чувствуешь себя не таким продвинутым, но зато знаешь, что классно поразвлекся, да? И вот мне что пришло голову, парень. Раз я сейчас так хорошо расслабился, давай-ка попробуем меня постричь.

Последняя попытка, предпринятая после первого визита Патрика к Соважу, потерпела неудачу. Я, как хирург перед важной операцией, раскладываю инструменты на столике, а пациент занимает место на табурете. Он снимает с волос черную сетку. Ножницы погружаются в густую массу и тихонько, самыми кончиками, пытаются продраться сквозь нее. Когда они немного усиливают напор, Патрик начинает задыхаться, и я прекращаю работу. «Бля, ты делаешь как моя мать. Точно как моя мать». И нежненько, незаметненько лезвия снова принимаются за дело, скользя по волосам, не дергая их, проходя по краю, срезая так тихо, что пациент это даже не замечает. Пол вокруг табурета уже ковриком устилают состриженные пряди. У меня действительно создается ощущение, что я делаю важное дело, создаю великое произведение, успешно соперничаю с мастерством любящей матери и создаю ее сыну новый облик, свежий и молодой.

– У тебя получилось, чувак! Бля, мы сделали это! Ох, как здорово. Для меня это такая же круть, как Темные века или тот фокус с бабочками. Прям готова прическа, а мне даже не захотелось на землю прилечь! Первый раз в жизни так. Глупо, конечно, но у меня слезы на глазах, вот поверь.

Я беру щетку, чтобы подмести с пола тяжелую массу волос.

– Нет-нет, не трогай, я сам уберу. – Заботливо и тщательно Патрик собирает волосы, складывает их в маленький полиэтиленовый пакет, затягивает кулиску и кладет его в секретную коробку у себя под кроватью.

Самолет, трактор и ожидание

Каждая воздушная эскапада, совершенная совместно с Вайноной и Нук, давала мне необходимый резерв счастья, выдержки и смелости, чтобы выдерживать тягостные перипетии моей работы. Обстановка в здании стала удручающей, недоброжелательность и подозрительность, исходящие от главы правления, распространились по всем этажам. Мало-помалу все стали следить друг за другом, проявлять бдительность, скрупулезно контролируя выполнение каждого пункта регламента, каким бы абсурдным и непродуктивным он ни был. Из года в год выступления на общих собраниях становились все более придирчивыми, мелочными, клеветническими, все больше свар возникало по тем вопросам, которые раньше считались совершенно незначительными. Мне приходилось отчитываться перед собранием о причинах тех или иных расходов, соображениях, которыми я руководствовался при выборе подрядчиков, о каждом пункте счета, который ими выставлен. Люди, которые за всю жизнь и носа не совали в техническое обеспечение здания, интересовались потребностями нашего электролизного аппарата в граммах соли на литр воды, чтобы сопоставить эти результаты с моими заказами хлорида натрия на год. На эти вычисления они тратили мучительные и долгие часы.

Начало 2000-х годов было подлинным расцветом этих бюрократическо-обывательских упражнений, в которых, казалось, каждый старался стать чемпионом. Один из самых ярких и выразительных эпизодов – и без сомнения, самый забавный – это случай с фантиками от конфет. Несколько раз во время утреннего обхода я замечал яркие фантики, которые валялись по всему третьему этажу. Самое интересное, что на следующее утро новые целлофановые обертки заменяли предыдущие. И еще несколько раз в неделю. Я убирал их изо дня в день, не слишком задаваясь вопросом, какому обжоре пришла в голову идея сеять эти бумажки. Через восемь дней был произведен новый посев, но на этот раз фантики уже валялись на всех этажах и даже в лифтах. Тогда мне пришло в голову пересмотреть записи видеокамер, чтобы выявить зловредного шутника. Результат оказался обескураживающим. На видео два жильца, Хьюго Масси, шестьдесят шесть лет, и его сосед по этажу Дориан Вест, пятьдесят восемь лет, торговец автомобилями. Оба недавно поселились в нашем доме. И вот эти два солидных джентльмена, как утренние призраки, бродят сначала по своему этажу, а потом и по всему зданию, разбрасывая липкие фантики. Шалуны начинали свой поход каждое утро около 5.30, как можно было видеть по временно́й метке в углу кадра. Думаю, в это время они могли быть уверены, что никто их не заметит и можно пакостничать спокойно. То есть эта парочка старых засранцев были готовы встать на заре, чтобы совершить свое черное дело. Но с какой целью? Подловить меня, испытать или дискредитировать в глазах других жильцов, если вдруг я не успею собрать их мусор? Эти придурки просто-напросто забыли, что существуют камеры, системы наблюдения, за содержание которых они, между прочим, платят каждый месяц. Я сбегал в ближайший супермаркет и купил два больших пакета конфет. На каждый я прицепил записку: «Спасибо за потрясающее видео. Ваш консьерж» – и поставил подарки возле обеих дверей.

С этого дня коридоры обрели первоначальную чистоту и все следы неумеренного потребления сладкого исчезли с поверхности нашей маленькой планеты. Когда в коридорах мне приходилось пересекаться с Вестом и Масси, они здоровались со мной с явно пристыженным видом. И я наслаждался этим, как гурман конфеткой.

Рождество 2005 года. Впервые за долгое время я покинул «Эксцельсиор» на целую неделю. В это время года многие жильцы уезжают на юг, на пляжи Кубы, Флориды или Мексики. Они ехали туда, чтобы напитаться солнечным сиянием, ослепительным светом, которого было так мало в зимней Канаде. Рид же уехал на праздники в Бостон, к некоей подруге. Я так и не смог окончательно понять, какую роль она играла в его жизни.

Чтобы провести вместе эти несколько дней отпуска, Вайнона сняла для нас шале на берегу озера Фрезер, к северу от Национального парка Ла-Мориси. Дом был утепленный, пригодный для жизни в любое время года. Она еще взяла у фирмы на неделю один из «Биверов». Самолет сменил поплавки на зимние лыжи и мог скользить, как камень для керлинга, по заснеженным дорожкам. Когда я видел, как моя жена управляет самолетом, моя любовь к ней становилась еще больше. Больше всего на свете я любил часы, проведенные с ней в воздухе. Я любовался ее мастерством, ее спокойствием в ситуациях, когда самолет начинало трясти во всех направлениях, ее искусством вновь возвращаться на выбранную траекторию, держаться курса, невзирая на шквальный ветер, и потом сажать самолет со мной и Нук на землю со всей деликатностью и осторожностью, на которую только могла быть способна эта старая деревенская развалина 1947 года выпуска. На воде и в воздухе, на льду и среди туч Вайнона, казалось, наделена теми же качествами, что и ее маленький дружок колибри, способный сорваться с места в мгновение ока и лететь в любом направлении. Как и сердце птицы, ее сердце могло адаптироваться к обстоятельствам каждого момента, то ускоряясь в страстном порыве, то замедляясь в соответствии с требованиями разума. Было невероятно легко любить такую женщину, просыпаться вместе с ней, засыпать возле нее и чувствовать, что один лишь этот прекрасный миг уже означает конец Темных веков. Моя жена была одновременно плащом, палочкой, кроликом и шляпой. Как одна и та же женщина могла управлять самолетом, любить меня, спасать собаку, выдерживать жизнь в «Эксцельсиоре», бороздить снега и воды, верить в могущество маленькой птицы и давать каждому вокруг себя радость бытия и ощущение небывалого счастья? Вот уж не знаю.