— Ты включал Майлза Дэвиса, когда работал над чертежами. Говорил, что под джаз лучше думается.
Мы молчим. Вокруг шумят деревья, где-то вдалеке лают собаки, дети играют на площадке. Жизнь идёт своим чередом, а мы сидим посреди этой жизни и пытаемся понять, где потеряли друг друга.
— Знаешь, — говорю я, — иногда мне кажется, что мы просто играли в семью. Ты играл роль идеального мужа, я — роль идеальной жены. А настоящие мы были спрятаны глубоко внутри.
— Может, и так, — соглашается он. — Но мне нравилась эта игра. До поры до времени.
— А потом?
— А потом стало скучно. И грустно. И пусто.
Господи, как же точно он сказал. Пусто. Вот именно это слово описывает наши последние годы. Пустота между нами, внутри нас, вокруг нас.
— Руслан, — говорю я осторожно, — а что, если бы мы тогда, пять лет назад, не стали играть эти роли? Что, если бы остались собой?
— Не знаю, — качает он головой. — Может, всё было бы по-другому. А может, мы просто разошлись бы раньше.
— Ты, правда, так считаешь?
— Я уже ничего не знаю, Злата. Раньше мне казалось, что я всё понимаю. Что ты неправильная жена, что наш брак — ошибка, что надо всё заканчивать и начинать новую жизнь. А сейчас сижу здесь, смотрю на тебя и думаю: а вдруг я ошибаюсь?
Внутри у меня что-то ёкает. Неужели он сомневается? Неужели не так уж и уверен в том, что мы должны разводиться?
— А Виолетта? — спрашиваю я. — Твоя молоденькая архитекторша?
Он поморщился, словно я ударила его.
— Виолетта — это попытка почувствовать себя живым, — говорит он честно. — С ней я снова ощутил себя мужчиной, а не функцией по зарабатыванию денег.
— Понятно, — киваю я, хотя внутри всё горит от ревности. — И что, получилось?
— Сначала да. А потом понял, что это самообман. Нельзя убегать от проблем в объятия другой женщины. Рано или поздно проблемы догонят.
— И что теперь?
— А теперь я не знаю. Честно не знаю, Злата.
Мы опять замолкаем. Утки в пруду начинают подплывать к берегу — видимо, время кормления. Скоро сюда придут бабушки с хлебом, и начнётся весёлая суета.
— Помню, как мы с тобой здесь гуляли, когда я была беременна, — говорю я. — Ты всё время боялся, что я упаду.
— Ты была такая неуклюжая, — усмехается он. — Как пингвин.
— Спасибо, очень приятно слышать.
— Красивый пингвин, — поправляется он. — Самый красивый пингвин в мире.
И вдруг мне хочется плакать. От этих воспоминаний, от его слов, от того, что мы сидим здесь, как два чужих человека, которые когда-то любили друг друга.
— Руслан, — шепчу я, — неужели всё так безнадёжно?
Он долго не отвечает, смотрит на воду.
— Я не знаю, — говорит он, наконец. — Может быть, мы уже слишком сильно сделали друг другу больно.
— А может, ещё не поздно что-то исправить?
— А может, — соглашается он, но в голосе нет уверенности.