— А что, болит? — поворачивается он ко мне, и я вижу в его глазах что-то похожее на боль. — У меня тоже болит, Злата. Каждый день.
Хочется встать и уйти. Но ноги не слушаются, будто приросли к этой чёртовой скамейке. А он продолжает:
— Помню, как ты делала эскизы нашего дома. Рисовала на салфетках комнаты, показывала, какая будет детская, какая твоя мастерская. А я думал: какая же у меня умная жена. И красивая. И талантливая.
— Заткнись, — говорю я, но голос дрожит. — Зачем ты это делаешь?
— Потому что мне надоело воевать, — отвечает он просто. — Устал от этой войны, Злата. Устал ненавидеть тебя.
Я смотрю на него и не понимаю, что происходит. Это тот же человек, который месяц назад выгнал меня из собственной студии? Который угрожал лишить родительских прав? Который...
— Ты что, совсем охренел? — вырывается у меня. — После всего, что ты натворил, решил поиграть в сентиментальность?
Он молчит, смотрит на уток, которые плавают в пруду. Одна из них подплывает ближе к берегу, видимо, надеется на угощение.
— Помню, как ты поддерживала меня, когда банк отказал в кредите на первый крупный проект, — говорит он тихо. — Ты сказала: «Найдём другой банк. Найдём сто банков, если понадобится. Главное — не сдаваться».
Господи, да что с ним не так? У меня мозг сейчас взорвётся от этих воспоминаний. Да, было такое. Я тогда работала в галерее, получала копейки, но всё равно сказала, что мы справимся. Что мы команда.
— Команда, — усмехаюсь я горько. — Да, были времена.
— Были, — соглашается он. — А потом что-то пошло не так.
— Что-то? — повышаю я голос. — Да ты просто превратился в холодного ублюдка! Перестал меня видеть, слышать, вообще замечать!
— А ты превратилась в истеричку, которая устраивает сцены из-за каждой мелочи!
Вот и всё. Опять мы ругаемся. Какая же я дура, что поверила в эту его сентиментальную игру.
— Мелочи? — вскакиваю я со скамейки. — Ты считаешь мелочью, что забывал про мой день рождения? Что не интересовался моими картинами? Что разговаривал со мной, как с домработницей?
— А ты считаешь нормальным устраивать истерики, когда я задерживался на работе? Проверять мои карманы? Звонить по десять раз в день?
— Я проверяла карманы, потому что чувствовала — что-то не так! — кричу я. — Женская интуиция, дурак! А оказалось, что я права!
Он тоже встаёт, и мы стоим друг против друга, как два бойца на ринге.
— Да, оказалось, — говорит он жёстко. — Но знаешь что, Злата? Ты сама меня туда толкнула. Своими подозрениями, сценами, этим постоянным недоверием.
Меня сейчас или стошнит, или я его убью. Может, и то, и другое одновременно.
— Ах, так это всё-таки я виновата? — смеюсь я истерично. — Я виновата, что у тебя встаёт на других баб? Какая же я монстрюга! Наверное, это я заставила тебя забыть про совесть и уважение. Или, может, это моя магическая харизма обладает такой отталкивающей силой, что тебе приходится искать утешение на стороне? Да, конечно, это всё мои козни — ты просто бедный, несчастный жертвенный барашек, которого я довела до измен. Как удобно — списать свою похоть на мои недостатки. Ну что же, теперь, наверное, мне ещё придётся каяться за твоё грязное бельё, от которого так приятно пахнет чужой туалетной водой?
— Не ори, — шипит он, оглядываясь. — Тут люди ходят.
— А мне плевать на людей! Пусть знают, какой ты замечательный муж!
Проходящая мимо парочка покосилась на нас и ускорила шаг. Ну да, зрелище ещё то — два взрослых человека орут друг на друга в общественном месте.
— Сядь, — говорит Руслан устало. — Прошу тебя.
— Не сяду. Мне надоело сидеть и слушать твой бред.
— Злата, — он делает шаг ко мне, — я пытаюсь с тобой поговорить по-человечески.
— По-человечески? — фыркаю я. — А когда ты купил мою студию и выгнал меня, это было по-человечески?
Он замолкает. Хорошо, что хоть совесть у него ещё осталась.