Славянское язычество. От Перуна и Велеса до культа медведя и куриного бога: читать начало книги онлайн

Для вхождения в *koryos было необходимо отправиться в лес и ритуально умереть, что, учитывая возраст юношей и их безбрачное состояние, наводит на мысль о родстве этого феномена с подростковой инициацией, описанной В. Я. Проппом. По мнению фольклориста, мальчики по достижении 11–12 лет отправлялись в лес примерно на семь лет. Там они попадали в хату зверя — дом, ритуально поедающий их; его отголоском является птичья атрибутика избушки на курьих ножках. Внутри их ждала жрица (реже жрец), умертвляющая их, например Баба-яга или валькирия. Скорее всего, ритуал был связан с получением нового имени: «У Хьёрварда и Сигрлинн был сын, высокий и красивый. Он был молчалив. У него не было имени. Однажды он сидел на кургане и увидел, что скачут девять валькирий, и одна из них была самой статной. Одного конунга звали Эйлими. У него была дочь Свава. Она была валькирией и носилась по небу и по морю. Она дала Хельги имя и часто потом защищала его в битвах. Хельги и Свава обменялись обетами и любили друг друга очень сильно. Свава была по-прежнему валькирией» («Песнь о Хельги, сыне Хьёрварда», «Старшая Эдда»).

По всей видимости, обряд проводился так, чтобы юноши сами поверили в свою смерть. Они пили разные настои, их заставляли голодать, отрезали фалангу на мизинце, вырезали шнуры с кожи спины, пороли, избивали, выбивали зубы, унижали. А. Геннеп называет эту стадию инициации сепаративной. После ее прохождения человек ритуально умирал для своей общины и переходил в лиминальную стадию. Юноша отправлялся в мужской дом, где жил с другими мужчинами, также проходящими инициацию. Там они учились охоте, военному делу, мужским ремеслам и получали сакральные знания. Обряд длился до тех пор, пока инициация не переходила на последнюю, интегративную стадию, когда юноша мог вернуться в коллектив живых, жениться, участвовать в военных походах, ритуальных действиях и народных собраниях, то есть превратиться из мальчика в мужчину — полноценного члена общества.

В. Я. Пропп не пишет о том, что эти группы как-то взаимодействовали с окружающим их социумом. Для него их участники полностью расчеловечивались, обретали звериное состояние и избегали любых контактов с людьми вплоть до убийства тех, кто забредал на их территорию. Он считает, что практика подобных инициаций зародилась в эпоху охотников и собирателей и главной целью мужских домов было познать язык животных, то есть, с одной стороны, обрести мистическую власть над ними, а с другой — получить конкретные охотничьи навыки. Достигалось это не только передачей знаний от учителя к ученику, но и расчеловечиванием: все жестокие и болезненные обряды были необходимы для того, чтобы вернуть юношу в звериное состояние выживания. Именно в нем он мог прикоснуться к своей изначальной природе и стать частью животного мира.

Однако археология и эпические сказания указывают на то, что *koryos, несмотря на асоциальное поведение, являлись важной частью протоиндоевропейского общества и что далеко не все юноши возвращались к нормативной жизни после окончания формального срока обучения. Так, индийские вратья продолжали существовать в полузверином состоянии даже после достижения ими двадцати одного года[17]. Если они хотели вернуться в общество, то должны были пройти очистительный обряд вратьястома, во время которого они сжигали свою старую одежду и полностью отказывались от предыдущей жизни, смывая с себя все те деяния, которые для вратьи были обычным делом, но для нормативного поведения считались греховными. Например, вратья в своих ритуалах смешивали священный язык Вед с похабным сквернословием. Получается, что *koryos все то время, когда они находились вне общества, оставались в ритуально мертвом состоянии и сражались с противником как призраки.

Визитной карточкой этих групп являлась их способность к оборотничеству и связь с волком или собакой, реже с медведем или кабаном. У скандинавов были союзы волков — ульфхеднары (букв. «волчьи шубы»), медведей — берсерки («рубашки медведя») и реконструируемые кабаны — джоффуры. О том, что воины-медведи встречались и у славян, говорит фреска XI в. в Софийском соборе в Киеве. На ней изображены двое мужчин, один из которых играет на бубне, а второй — босой, обнажен по пояс и с головой медведя. Это может быть сценой инициации или ритуальным ряжением. Воины действительно устраивали танцы перед боем, чтобы войти в экстатическое состояние. Индийское «вратья» буквально переводится как «стая». Маруты описываются как дети Рудры, сопровождающие Индру в боях с демонами. Они стая, которая мчится по небу, «подобно зверям ревущие боги», что сближает их со скандинавскими мифами о Дикой охоте, во время которой Один несется по небу вместе с эйнхериями — душами мертвых воинов. Здесь интересно отметить, что и в скандинавской, и в индийской традициях *koryos представлены двумя дублирующимися образами: группами реальных людей — ульфхеднары и вратья — и группами сверхъестественных существ — эйнхериями и марутами.

^{Шлемовая пластина из Торслунды. Деталь доспеха неизвестного мастера, 550–800-е гг.}

^{Historiska museet}

Самая показательная и наиболее полно отражающая символику *koryos (живая, то есть сохранившаяся до сегодняшнего дня) традиция — это культ Кхандобы в Западной Индии, наследник культа Рудры. Кхандоба носится по небу в сопровождении стаи собак, которые на самом деле являются душами мертвых. Во время посвященных ему праздников мужчины танцуют в экстазе с мечами и копьями, бьют друг друга и себя и часто получают серьезные травмы. Женщины создают кольцо вокруг сражающихся, танцуют и поют, находясь в трансе. А во время одного из ритуалов мужчины «превращаются» в псов: ползают на четвереньках, кусаются, лакают молоко из мисок.

Возникает вопрос: как в реальности изображались оборотнические способности воинов? Было ли это только внутренним самовосприятием находящихся в экстазе мужчин, или у них была в том числе внешняя волчья атрибутика? Ответ может дать римская колонна Траяна II в., на которой изображены воины разных народов, в том числе мужчины в волчьих и медвежьих шкурах. По всей видимости, ношение шкур на голый торс и было внешним признаком индоевропейских оборотней. Эту догадку подтверждает лингвистика, говорящая о том, что во многих индоевропейских языках слово «оборотень» буквально означает «человек в шкуре волка»: сканд. úlfheðnar — «волчья шкура», др. — ирл. luchthonn — «волчья шкура», др. — англ. werwulf — от *werawulfaz, «одетый волком», санскр. Vṛkājina — «волчья шкура», иран. Hаumawölfe — «люди, которые превращаются в (оборотней) волков под воздействием опьянения хаомой» (Викандер), славянские оборотни называются «волкодлаки», где «длака» — это шуба, шкура, шерсть.

^{Колонна Траяна, II в.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

В V в. до н. э. Геродот в «Истории» упоминает необычный ритуал невров — народов, из которых позже образуются балто-славянские племена: «Эти люди, по-видимому, колдуны. Ведь скифы и эллины, которые живут в Скифии, говорят, что раз в год каждый невр становится волком на несколько дней и затем снова возвращается в прежнее состояние. Рассказывая это, они меня не убеждают, но они тем не менее рассказывают и, рассказывая, клянутся».

Если мы обратимся к фольклору, то увидим, что процесс превращения человека в животное и обратно часто связан с кувырком, сальто, кручением, прыжком или перепрыгиванием через пень, меч, костер; с падением и ударом об пол или землю. Само слово «оборотень» происходит от «оборотить», что означает «перевернуть», «изменить», «перебросить» (М. Фасмер), что может быть связано с подобным ритуалом превращения. Подобное действие можно интерпретировать как смерть человека и рождение животного (резкое падение как замертво), отказ от человечности: нахождение вниз головой означает связь с потусторонним миром, где все наоборот, переход через границу миров (в случае перепрыгивания через предмет) или связь с силой земли (при касании земли), подражание повадкам зверей (волк, пытающийся схватить себя за хвост), а также намеренный гротеск и словесный акцент, ведь сальто — яркий визуальный образ, привлекающий внимание слушателя или зрителя театральной сценки. Именно опираясь на символ кувырка, Б. А. Рыбаков интерпретирует браслет XII в., найденный в городище Галицкого княжества, как сцену волчьего оборотничества[18].

Вторая отличительная особенность — одержимость, безумие, звериные повадки, невероятная сила и неуязвимость в бою. Причина такого странного ненормативного поведения кроется в особенностях восприятия лиминальной стадии инициации: эти люди были мертвы для общества, являлись частью потустороннего или звериного мира и вели себя соответственно: например, вратья не стригли волосы и никак за ними не ухаживали. Их невероятная сила объясняется знанием неких особых психофизических техник[19] и веществ, а неуязвимость прекрасно объяснена сценаристами «Игры престолов»: «То, что мертво, умереть не может»[20]. Во время боя *koryos не носили защиты, часто участвуя в битве с оголенным торсом или даже босиком, измазывая лицо сажей, что дополнительно подчеркивало их принадлежность к мертвецам, ненормальность и дикость: «…его [Одина] воины бросались в бой без кольчуги, ярились, как бешеные собаки или волки, кусали свои щиты и были сильными, как медведи или быки. Они убивали людей, и ни огонь, ни железо не причиняли им вреда. Такие воины назывались берсерками» (Снорри Стурлусон «Круг Земной», XIII в.).

Схожим образом Прокопий Кесарийский в VI в. описывает славянских воинов: «Вступая в битву, большинство из них идет на врагов со щитами и дротиками в руках, панцирей же они никогда не надевают; иные не носят ни рубашек (хитонов), ни плащей, а одни только штаны, и в таком виде идут на сражение с врагами. Они очень высокого роста и огромной силы. Образ жизни у них, как и у массагетов, грубый, безо всяких удобств, вечно они покрыты грязью, но по существу они неплохие люди и совсем не злобные, но во всей чистоте сохраняют гуннские нравы».

О том, что славяне использовали особые вещества во время ритуалов, пишут В. Я. Пропп и Р. А. Ридли. Например, в XI в. в Киеве некоторые зерна употреблялись в пищу, возможно в качестве снотворного. В христианский период «зелья» были запрещены и связывались с магией: «Аще жена будет чародеица, наузница, или волхва, или зелейница, муж, доличив, казнит ю, а не лишиться» («Устав князя Владимира Святославича о десятинах, судах и людях церковных», X в.).

Под «зельями» понимались растительные яды во всех консистенциях: не только как напиток, но и как нечто сушеное. Есть предположение, что ингредиенты для зелий поставлялись с Востока: «На том же побоище поимали попа русскаго, от Орды пришедша, и обретоша у него мех (мешок) лютаго зелья. И посла его князь великии в заточенье на Лачь озеро в Каргополе, а мех з зелием сожгоша» (Устюжская летопись, XIV в.).

«Зелья» использовались во время ритуалов инициации для обретения особой силы. Этому есть несколько подтверждений. Во-первых, сравнительная индоевропеистика, во-вторых, былины. В них неоднократно упоминается, что богатыри для получения силушки должны выпить особой воды: «Пришли раз к Илье три странника, налили ему чудесной воды в ковшичек: “Попей, Илья. В этом ковше вода всех рек, всех озер Руси-матушки”. Выпил Илья и почуял в себе силу богатырскую» (былина об Илье Муромце).

Еще один источник — этнография. Р. А. Ридли в статье «Волк и оборотень в балтийской и славянской традиции» упоминает обряд, при котором славянские юноши во время инициации употребляют «зелья» и считают, что превращаются в волков и становятся неуязвимыми. Более того, они видят духа-волка, который воспринимается ими как предок:

Несмотря на то что *koryos вели дикий, асоциальный, полуразбойничий образ жизни, нападали на деревни, грабили, захватывали женщин в плен, остальным предписывалось быть с ними дружелюбными и встречать их как дорогих гостей, с пирами и почестями. Это фиксируют как индийская, так и скандинавская традиции, что может говорить о высоком сакральном статусе таких союзов.

Особым ритуальным почитанием пользовались входящие в *koryos женщины. Индийских вратья в их бродяжничестве сопровождали дэвадаси — «рабыни Бога», называемые «pumscali» — «блудницы». В древнеиранской традиции описываются маирья (mairyó), которые называются двуногими волками, которые хуже четырехногих. Их обвиняют в поедании падали, а некоторые отряды маирья якобы состоят из колдунов и ведьм. В Авесте их называют волками (hrkadgurg), сопровождаемыми «блудницей» — Jahika или jahidjeh (Викандер). В. Я. Пропп пишет о том, что в мужском доме вместе с юношами проживала одна девушка, которая с одной стороны отвечала за быт, а с другой — была общей женой. Эта девушка также проходила инициацию и после интегративной стадии (смерть в мужском доме и воскресение для общества) заключала нормативный брак. Отголосками этого ритуала являются сказки о Белоснежке и Мертвой царевне. Стоит отметить, что подобные практики промискуитета для незамужних юношей и девушек, по всей видимости, не считались чем-то позорным и являлись частью инициационных мероприятий.

Для скандинавов жена каждого воина — валькирия. С одной стороны, жрица, с другой — дух, который проведет мужа в Вальхаллу. Популярный скандинавский мотив — жена-валькирия превращается в птицу, чаще лебедя, и летает на поле брани над мужем, защищая его от вражеского оружия. Например, «Песнь о Хельги, сыне Хьёрварда» или «Сага о Хромунде, сыне Грипа»: «Хельги Храбрый всегда одерживал победу, но с помощью волшебства. Его любовницей была Лара, находившаяся там в облике лебедя. Хельги так высоко замахнулся своим мечом, что отрубил этому лебедю лапы, а потом воткнул меч в землю по рукоять и сказал: “Теперь моя удача ушла, и еще хуже, что я потерял тебя”. Хромунд сказал: “Хельги, ты побежден, большое несчастье, что ты сам убил свою любовницу, и твоя удача ушла”. Лара упала вниз мертвой. А при ударе, который Хельги нанес Хромунду и меч воткнулся по рукоять, острие затронуло живот Хромунда и разрезало книзу, а Хельги склонился после удара. Тогда Хромунд не медлил и ударил Мистильтейном в голову Хельги, разрубив шлем и череп до плечей» («Сага о Хромунде, сыне Грипа», XII в.).

Схожий образ мы находим в отрывке из «Слова о полку Игореве» — это плач Ярославны, жены Игоря. Она переживает за мужа, отправившегося в военный поход, и собирается обернуться птицей и излечить его раны:

В связи с подобным мистическим восприятием женщин как проводниц между мирами мы можем по-новому взглянуть на индоевропейский обряд сжигания вдовы, зафиксированный в Индии и Скандинавии. В ритуале есть часть, в которой жена погибшего конунга восходит на ложе с каждым из членов его дружины, чтобы через нее соединить каждого из них с умершим конунгом.

Члены *koryos считали друг друга братьями. Изначально — потомками одного тотемного животного-предка (по всей видимости, волка), а затем — поклонниками и служителями одного бога, связанного с бурей, грозой и победой над змеем. Так, вратья являлись служителями культа Рудры, а маруты, будучи детьми Рудры, служили в дружине бога грозы Индры, победителя космического змея Вритры. Иранские маирья центральной фигурой в своем культе почитали «героя и победителя драконов». Скандинавы воевали ради сражения во славу Одина, а в битву их вел сам Тор. Для последних основной смысл непрерывных битв — быть отобранным в Вальхаллу для участия в битве Рагнарёка, во время которой громовержец Тор должен будет убить змея Ёрмунганда. И каждый бой воспринимался и как тренировка, и как кастинг, и как та самая финальная битва с силами богини Хель, ведь воины ощущали себя мертвыми и уже пребывающими в Вальхалле.

Все это наводит нас на связь *koryos с основным мифом, говорящим о победе громовержца над змеем, и, возможно, члены военно-ритуальных мужских братств ощущали себя причастными к этой битве помощниками громовержца. Именно потому, что битва имеет не только утилитарное, но и мистическое измерение, для славянской дружины был настолько принципиален единый воинский культ. И возможно, именно поэтому князь Святослав отказывался креститься, аргументируя это размолвкой со своей дружиной. Однако, по всей видимости, это противоречие было снято тем, что Тор, Перун и Илья-пророк начали восприниматься как три имени одной и той же божественной сущности.

Рассматривая военно-ритуальные братства более подробно в разрезе славянской культуры, можно утверждать, что символику и обряды *koryos в себя впитали дружинный и княжеский культы, которые, как и в случае со скандинавским язычеством, забрали себе большую часть жреческих функций. Славянская и германская структуры культа настолько похожи, что многие исследователи считают, что славяне не сохранили этот феномен со времен праиндоевропейской общности, а переняли его через варягов, которые составляли основную часть дружины.

Как мы уже обсуждали раньше, жреческие функции у славян выполняли три группы людей, одна из них — князь с дружиной, которые занимались отправлением военного культа. Согласно летописям, некоторые славянские воины обладали даром прорицания. Например, возможно, эпитет «вещий» князь Олег получил именно за такую сверхспособность. Сегодня его прозвище интерпретируют тремя способами: 1) мудрый, красноречивый; 2) знающий будущее; 3) буквальный перевод варяжского имени Хельге (Олег). На протошведском — *Hailaga: «святой», «обладающий даром исцеления»; скандинавское прилагательное helgi, heilagr означает «священный», «сакральный». То есть Вещий Олег мог значить буквально «Вещий Вещий», где Олег — тоже прозвище, говорящее о сверхъестественных способностях князя, только на другом языке.

[17] Каждый ребенок древнего арийского общества должен был уходить в школу-пансионат (лесной дом или дом учителя), где в течение нескольких лет учил наизусть священные тексты Вед. Дети брахманов учились с 7 лет, кшатриев — с 12, вайшью — с 16, но все они заканчивали обучение в 21 год, после чего должны были вернуться домой и жениться. Во время брахмачарьи мальчики должны были соблюдать целибат.

[18] Не все исследователи согласны с этой интерпретацией.

[19] Существует теория, что именно из этих индоевропейских трансовых техник произошла кшатрийская религиозность Великой Магадхи, а из нее — практики йоги, буддизма и джайнизма, а также мода на дреды среди аскетов (Й. Бронкхорст).

[20] Это знаменитая ритуальная формула, произносимая в сериале «Игра престолов» последователями религии Утонувшего бога Железных островов. Она была списана с культа Одина, символика повешения заменена на утопление, а эпитет «дважды рожденные» для тех, кто прошел утопление, заимствован из индийской среды. Так назывались юноши, прошедшие обряд инициации (брахмачарью) и рожденные во второй раз — уже взрослыми мужчинами.