— Не важно. Важно: укусила ли тебя оса?
Нет, оса ее, к счастью, не укусила.
— А ты ее?
— По моему — чуть-чуть.
— Ну, тогда не считается.
Я вспомнил про мотылька, каждое лето мешающего мне рисовать — ночью, у раскрытого окна, здесь, на Бестужевых. Мотылек всё время с ненарочитым треском кружился вокруг лампы, а потом, вдруг усевшись на свежеокрашенный рисунок, прилипал к нему. Привлечённый ярким ли пятном или резким акриловым запахом. Убрать его, подцепить его чем-нибудь — рисунок испортить. Вкоре он сам, усиленно взмахнув крылышками, отлеплялся. Да. Каждое лето. Считай, с 76-го года — это сколько лет будет? Нет, взлететь он уже не мог, только ползал по рисунку, оставляя на нём красочные следы.
— Ну и что — ты съел его?
— Нет, не съел.
— Тогда зачем об этом говорить?
— Виноват!
У некоторых обнаружились родственные привычки. Так Толя и я, и даже Надежда, бывало, выходя из дома, ставили ногу на оградку нашего цветника, чтобы зашнуровать ботинок или застегнуть пряжку туфли. Мы ленились сделать это у себя дома. Толя называл эту привычку «поклониться цветнику». А Василиса, перед тем как войти в дом, любила посидеть с баночкой «Джин-тоник» в том же цветнике, но возле качелей.
— «Поклониться озеру» — так теперь я буду это называть, — сказала Василиса, потому что на этом месте много лет назад находилась огромная заболоченная лужа, поросшая осокой и камышом, где мальчишки ловили сачком головастиков. Однажды здесь приводнилась пара белых лебедей. Целый день лебеди плавали у нас под носом в нашей вонючей луже, отдыхали. Юная тогда Василиса попыталась скормить им с рук булку. Все решили, что Василису «заносит», на этот раз — в сентиментальном духе, но я вспомнил этих лебедей — на фоне развёрнутого строительства — с башенными кранами и экскаваторами.
— Было такое! — сказал я. — Было!
Благодарная Василиса обняла меня так, будто теми лебедями были она и я. Ещё она подсчитала, что эта пауза занимала у неё ровно 12 минут — чтобы выпить баночку, выкурить полсигареты и, прочитав новые объявления у двери, войти в дверь. Вениамин, оказывается, об этом не знал.
— Ну и что тут такого? Стыдного-то?
А у Вениамина была привычка считать про себя ступеньки до своего этажа, когда лифт не работал. В разное время результаты подсчётов отличались друг от друга на две-три ступеньки. Нет, кроме него ни у кого такой привычки не было.
— Ну, тогда будем считать, что и разговора не было. Хотя было — желание найти у нас побольше общего.
Только благодаря такому желанию мы с Толей узнали, что носим оба непозволительно короткие брюки. Оказывается, нормальные брюки должны доходить не до каблука, а до пола. Пусть они собираются какими угодно мешковатыми складками на подъёме, как у Чарли Чаплина, лишь бы не выглядели куцыми, как у Юрия Никулина.
И много чего тогда выяснилось. Что мы все не любим произносить тосты. Но — произносим, потому что без них, увы, будет ещё хуже.
Вениамин пожаловался, что какой бы тост он ни произносил — собственный или откуда-нибудь заимствованный, — все его перебивали, уродовали его мысль, хохотали, вставляя дурацкие реплики, а потом ещё и спрашивали: «Ну, ты кончил?» А Толя однажды сбежал из-за велеречивого стола в «каком не скажу» ресторане, когда понял, что подходит его очередь тостировать. Прошёлся по Тверской туда-сюда, вздремнул в скверике у фонтана и вернулся к столу как раз, когда тамада сказал: «А заключительное слово произнесёт Анатолий».
Мы, конечно, догадались, что в «Арагви».
А «стерлядь» — всё-таки хорошее слово, без грани.
Теперь, откуда Уитмен?
Некое издательство доверило мне сделать иллюстрации к Уитмену — «Избранное» с параллельным английским текстом. Но потом, когда я тщательно изучил всю книгу и составил подробный план её оформления, издательство, возможно, справедливо передумало: зачем им тратиться на мои рисунки, если они сами могут сварганить какие-нибудь коллажики из этнографического атласа (всемирное братство) со вставками из живописи, отображающей войну Севера и Юга (борьба за свободу). Компьютер-то на что?
Плохо, что я лишился заказа, но хорошо, что я, благодаря ему, перечитал Уитмена несколько раз.
Вывод тут известно какой: нет худа без добра. Как это будет по-английски? «Every cloud has its silver lining». Буквально: «У каждого облака есть своя серебряная подкладка». Ну чем не Уитмен? Или другой вариант: «A blessing in disguise». Замаскированное благословение. Точнее — скрытое. Повторяю:
— Ну, чем не Уитмен:
— У каждого серого облака — видишь? — основа из серебра.
Это скрытое — слышишь? — благословение.
Своего Уитмена они так и не напечатали — издательство лопнуло и бесследно исчезло.