По праздникам и просто так мы собирались в Толиной квартире № 24, что напротив мусоропровода с вываливающимся ковшом. С моей лёгкой руки говорили:
— Встретимся у ковша.
Главным был Толя. Он играл на баяне и аккордеоне. Говорил:
— ЗИЛ — это сила!
Василиса и Вениамин говорили, что сейчас, пока не поздно, надо всем запасаться. Всем — людям и всем необходимым.
На вопрос «Чем занимаетесь?» Надежда, новенькая в нашей компании, отвечала: «Вяжу».
Я умел артистически изображать с трудом открывающийся ковш — со звуком заржавевшего багажника. И — с грохотом — упавшего на пол.
Фрагменты из записи
— Да ладно вам! — Толя включил телевизор. — Лично я, вкушая, вкусих мало мёда и се аз умираю, — сказал он, плюхнувшись на диван.
— Как у себя дома, — съязвила Надежда.
Я, Василиса и Вениамин втиснулись на тот же диван. Показывали фрагменты из записи футбольного матча СССР — Бразилия. «Москва, 1966 год, — говорил диктор под музыку тех лет. — Сто тысяч москвичей и гостей столицы пришли на стадион». Я вспомнил, что был тогда там, в Лужниках.
— Держать Пеле поручили Воронину, — сказал я, — но он его не удержал, потому что Пеле непозволительным образом растопыривал свои локти.
Я попытался показать, как он их растопыривал, но для этого надо было встать с дивана — с трудом и потревожив сидящих.
И каждый из нас, оказывается, имел какое-то личное отношение к тому, что показывал телевизор: «Здесь, в Иркутске, мой бывший тесть купил подержанную „тойоту“ с правым рулём», «Здесь Галка Фомина из Бибирева училась с Пугачихой в эстрадно-цирковом училище» и «Здесь у Сталина лисья рожа, как говорила Марья Ильинична». Ульянова, разумеется, но прозвучало как «Марья Николавна», некогда смотревшая свой телевизор на этом месте.
Экзотика общения
Разговор был такой: один собеседник утверждал, что в нашем повседневном общении на улице, дома и на работе есть своеобразная экзотика, а другой ему возражал, что никакой экзотики нет, но есть неустроенность и глупость и что он в гробу видал такую экзотику. «Значит, таковая всё-таки существует!» — поймал его на слове первый, а я задумался о некоторых частностях обыденного общения.
Вот еду я в электричке, читаю книгу. Рядом сидит старичок, заглядывает мне через плечо. «Читаете, да?» — спрашивает он так, будто не видит, чем я занят, и не знает, как это называется. «Читаю». Едем дальше. Старичок снова обращается ко мне: «А чего читаете — сами-то хоть понимаете?»
Ну, хочется человеку выговориться, и не всегда ему известно, как это сделать правильно. Сужу по себе. Как-то по пути в Восточный ещё Берлин вышел я в польском городе Познань на перрон. Погода пасмурная, вокруг ни одного поляка. А ведь мне так хотелось поговорить по-польски. Вижу, идёт железнодорожник с белым орлом на фуражке. Я у него спрашиваю как можно более приветливо и радушно: «Цо так хмарно в Познаню?» — «К сожалению, я по-русски не разговариваю», — ответил он мне без улыбки.
Печально, что иной раз общение, желаемое для одних, оказывается нежелательным для других. Расцвет нежелательного, но вынужденного для всех общения относится к периоду безумных очередей, табачного и прочего голода и, конечно, антиалкогольной кампании.
Помню, отстоял я в «Новоарбатском» за бутылкой часа три. И вот, радостный, сбегаю с Нового Арбата на Старый по лестничке с железными перилами и — о, ужас! — задеваю об эти перила пакетом с бутылкой. Вынул я бутылку, а она своей нижней частью обрушилась мне на пальто. Сразу же собрался народ. Нет, народ мне не сочувствовал, напротив, он был готов меня растерзать. Ведь я, допустив преступную небрежность, фактически надругался над продуктом, из-за которого люди до смерти давятся в очередях! Таким я, наверное, выглядел жалким и униженным, что один мужик, самый возмущённый и справедливый, вдруг сменил гнев на милость. Он сказал: «Ладно! Ты особенно-то не убивайся. Ну, хочешь, я свою долбану?» И он решительно замахнулся своей бутылкой над вредоносными перилами. Было видно, что такой — долбанёт. Нет, не долбанул, отговорили. Странно, однако: подарить мне бутылку взамен разбитой — слабо, а вот разбить свою, чтобы мне не было так обидно, — пожалуйста. Какая-то не та гуманность — ритуальная.
И жажда общения способна порождать своих химер, и боязнь общения. Героиня моего последнего эпизода — застенчивая девушка в подворотне. Дело происходило на проспекте Мира, где возле одноимённой станции метро я столкнулся с телевизионщиками.
Однажды они подловили меня в Рахмановском переулке с вопросом: «Как раньше назывался этот дом?» Крепко я тогда задумался: Дом крестьянина — на Трубной, а это… «Ну, попытайтесь вспомнить!» — мучила меня женщина с микрофоном. Мой позор фиксировала камера.
И тут они опять, но уже на проспекте Мира: «Мы займём у вас не более трёх минут!» Ну уж нет! Хватит! В результате они всё-таки задали мне несколько дурацких вопросов, получив соответствующие ответы. Двинулся я было дальше, но услышал голос из подворотни: «Молодой человек, можно вас на минуточку?» В подворотне некая смущающаяся девушка попросила меня рассказать, о чём именно спрашивают телевизионщики. Ей надо идти как раз в ту сторону, и если они её остановят, то она будет знать, как правильно отвечать. Мои слова её расстроили. Я сказал: «Они спрашивают, зачем вам такие пышные усы и что вы находите в них хорошего и плохого?»
Между прочим, упомянутый мной дом в Рахмановском переулке раньше назывался биржей труда. Говорю об этом всем, в надежде на то, что кому-нибудь таковое знание пригодится и он мысленно пожмёт мне руку за дружескую помощь.
Не в своей тарелке
Это ощущение я испытывал всякий раз, когда продавщицы «пасли» меня по всему универмагу, будто я вор, который вот-вот что-нибудь да украдёт.
Такое внимание меня угнетало, и я, по возможности, пытался от него ускользнуть: медленно прохаживаясь по пиджачному ряду к сорочкам, я вдруг резко сворачивал в отдел дамских шуб. Там я мог спрятаться в мехах, наблюдая в промежутках между шубами, как моя надсмотрщица мечется, подобно ищейке, потерявшей след.
Или резко броситься оттуда назад в пиджачный ряд, при этом, как бы случайно, сбив её с ног — спешащую за мной в ложном направлении.
— Могу ли я вам помочь? — Так они проявляли свою лицемерную заботу, внезапно возникая за моей спиной.
Неужели они не понимают, что слежка не предотвращает кражи, но их провоцирует?!