Наверное, правильно: «Консультация бесплатна». Исправляю ошибку, приписав к ней в скобках восклицательный знак. Ясно, что субъект этой услуги — не фотограф — ха-ха! — но психотерапевт, возможно, просвещённый колдун. Непросвещённый написал бы: «Сниму сглаз» или «порчу».
Конечно, я легко отверг соблазн бесплатной консультации, но так же легко представил себе, как я являюсь к этому колдуну по указанному адресу, благо, жил он в доме рядом с моим, девятым.
В квартире колдуна шёл ремонт, а на его кухне выпивали какие-то люди, один — в газетной шапке, а другой — с карандашом за ухом, — возможно, мастера. В воздухе висела извёстка. Колдун принимал меня в тёмной прихожей, в месте, где было чуть посветлей — от газет, которые покрывали сдвинутую мебель. Нет, меня он слушать не стал, но сразу же высказался сам — по существу:
— Если ты, не лукавя, дашь себе полный отчёт в том, что такое безнадёга, то рано или поздно безнадёга превратится в симпатягу! Ибо уныние — это грех. Так говорит наш учитель Василий Тёркин. — Колдун кивнул в сторону одного из мастеров.
— А разве он не…?
— Кто — он — не? Что?! — Колдун посмотрел на меня проникающим взглядом. «Сейчас пырнёт, — подумал я, — какими-то ножницами, которые блеснули в его руке. Это значит, надо немедленно уходить в точку. Например, в Ниагарский водопад. Только без шума. Это просто пауза».
Наконец я расслышал:
— Это ты — собирательный! Но за это надо платить. Ибо бесплатна консультация, но не диагностика!
Я сказал, что у меня ничего нет. Ни здесь, ни там — рядом.
Тогда фотограф срезал с моей головы прядь (вот они ножнички — ха-ха! — маникюрные), сказав, что теперь я — его раб до конца жизни.
«Чьей жизни?» — подумал я в такой надежде, что мастера, нажравшись до белой горячки и ошибочно предположив, что фотограф гребёт деньги лопатой, сегодня же вечером его и замочат — лопатой, — но ничего ценного в доме не найдут, кроме чемодана, набитого пакетиками с прядями человеческих волос. На чемодане, ветхом, с железными углами, они прочтут надпись: «Мои должники».
Чемодан они не возьмут, а пакетики рассуют по карманам. Уйдут, придавив дверь лопатой — с внутренней стороны. Мол, в доме только свои. И — с внешней — будьте дома.
Ночью мне был ужас:
— Где счемодан? — спросил колдун.
— Какой чемодан?
— Повторяю: где щемодан? — Его «щ…щ…щ» звучало вкрадчиво, но удушающе.
— Там, где и был! — крикнул я. — Никто его не брал!
— Потчему?
— Громоздкий!
Так я неумышленно сознался в убийстве.
С целью похищения. Это лучше, чем с целью мщения, — говорили друзья на прогулке. Подельники. Они все проходили по одному и тому же делу — чтению надписей перед тем, как войти.
Смотрящий
В бараке на зоне он смотрит за порядком.
Бывает, смотрящий сидит высоко в бочке, на мачте корабля.
— Земля! — Все ожидают, когда он так крикнет.
Наблюдатель — это кто-то со стороны, вне активной заинтересованности, бесстрастный, как говорится.
Соглядатай — хуже их всех, чем-то неприятный.
Ротозей — это я. Наблюдающий за вороной. Смотрящей. И сидящей на самой верхушке дерева, здесь, у меня за окном растущего.
Никаких вороньих гнёзд на этом дереве нет. Есть — на других. Далеко отсюда. Ранней весной кажется, что они расцветают шарообразными плодами. А на моём — всё время кто-то сидит.
Дождь, снег — сидит. Ветер срывает его с ветки, но он цепляется, не улетает. Сидит.