— Могу ли я вам помочь?.. — Несмотря на то что эти слова формально звучат приветливо, их истинное назначение — силовое — отпугивать воров и дисциплинировать ротозеев.
Как-то забежал я в небольшой лондонский магазин — просто так, погреться — и услышал со всех сторон: «Могу ли я вам помочь?»
Вначале я от них отмахивался, мол, не надо мне помогать, сам разберусь. Но радушная хозяйка магазина деликатно обратила моё внимание на то, что одет я не по погоде легко и наверняка нуждаюсь в каком-нибудь пальто, например вот в этом кожаном с замшевыми вставками или — в этом, спортивного типа, на лебяжьем пуху.
Действительно, в Лондоне вдруг задули холодные ветры — с дождём и снегом, а я только что прилетел из Москвы в одном пиджаке.
— Нет, — сказал я, — это, к сожалению, для меня слишком дорого.
— No problem! — сказала хозяйка. Вот тут у неё как раз имеется большая коллекция курток разной дешевизны. А откуда я? Узнав, что из Москвы, хозяйка вызвала со второго этажа свою помощницу — сербскую девушку Милицу. Хозяйка сказала, что сербку она держит специально ради тех случаев, когда в магазин заглядывают лица славянской национальности, ибо атмосфера повышенной дружественности располагает земляков к покупкам.
«Интересно, — подумал я, — а если придут хорваты?»
Среди обслуживающего персонала я заметил также араба и китаянку. Все они участвовали в моих примерочных мероприятиях. Хозяйка предупреждала: «Эта куртка только сейчас вам впору, а наденете свитер — будет мала». А Милица говорила про другую куртку: «Я вам не советую её брать, она без капюшона. А если дождь? Тогда надо покупать шляпу и зонтик, а это невыгодно».
Араб и китаянка подносили куртки, поддерживая общий разговор исключительно короткими высказываниями: «Great!» («Отлично!») и «Wait a moment!» («Погодите, сейчас принесём ещё!»).
Наконец мы нашли то, что мне было надо, — синюю джинсовую куртку на синтетическом меху и с капюшоном. Мне сказали, что если ей подвернуть рукава, то я буду выглядеть как король. Действительно, хорошая куртка, удобная. В этой куртке я, в сопровождении хозяйки, и вышел из магазина. Любезная хозяйка не только проводила меня до дверей, но и прошла со мной дальше по улице, объясняя, как лучше добраться до Музея мадам Тюссо. И подарила мне на память сувенирчик — брелок для ключей с английским флагом.
Хорошо, что я не задал ей неучтивый вопрос о хорватах, хотя, думаю, в этих случаях она называла сербку Милицу хорваткой Милицей, язык-то у них один и тот же. Или первоначально Милица была хорваткой, а хозяйка назвала её сербкой, думая, что так мне приятней.
По дороге к музею я заметил, что в моей куртке ходят многие. И все, по виду, приезжие из Кении, Нигерии, Индии или Пакистана. Мне показалось, что глядели они на меня с каким-то оскорбительным сочувствием: «Ну, вот и ты надел униформу гастарбайтера!»
Непонятно, почему они там, в магазине, бегали передо мной на цырлах, будто я покупал не дешёвую тряпку с плохой репутацией, а соболиную шубу со вставками из горностая?
Наверное, по причине клептофобии. Именно из-за неё — навязчивой боязни быть обворованными — они и обхаживали меня всем своим интерколлективом — заинтересованно и уважительно, вынуждая меня таким настырным образом сделать хоть какую-нибудь покупку, чтобы затем проводить меня с почётом до двери и — дальше за дверь.
Иначе — бродил бы я по магазину, а потом, усыпив их бдительность, вдруг взял да и спёр что-нибудь, чепуху какую-нибудь, ну хоть брелок с английским флагом!
Времени в обрез!
Я часов не ношу. Не наблюдаю. И не потому, что я такой уж счастливый, а потому, что мне не хочется попадать в зависимость от некоего счётчика, требующего постоянного к нему внимания и ношения его при себе. Заметьте, если со счётчиком происходит что-то неладное, то его владелец вынужден чувствовать себя таким же — испорченным или потерянным.
Тот, кто носит часы, никогда не скажет просто, что он торопится. Он обязательно постучит при этом указательным пальцем по циферблату своих наручных часов — дескать, сами видите, действительно времени в обрез! Как собеседник он невыносим. Скажет слово — тут же посмотрит на часы, или демонстративно вскинув руку к лицу, или деликатно, как бы невзначай, поправляя рукав пиджака. Этот нервный тик, эти жесты изображают следующие его душевные состояния: «когда же это кончится??», «неужели — пора?», «как, уже — всё?» и «ах, завтра надо в 10!».
Часы не только нервируют, но и обезличивают. Бывает, хронометронос смотрит на свой хронометр как заворожённый — долго и бессмысленно, уподобляясь кошке, созерцающей мелькание на экране телевизора. Не нравится мне такая зависимость от часов! Многие, однако, предпочитают, чтобы их действия и мысли определялись именно этим прибором, и украшают его драгоценными металлами и бриллиантами.
Ношение часов препятствует воспитанию внутреннего, биологического хронометра, куда более точного и экологически чистого, чем хронометр механический и электронный. А пока биологический хронометр не воспитался, о времени можно узнать, набрав 100 или спросив прохожего. Кстати, как всё-таки лучше спрашивать: «Сколько времени?» или «Который час?». Не важно, как угодно. Меня гораздо больше интересуют ответы. Многозначительные ответы иного прохожего, который, как мудрец, воспринимает вопросы о времени исключительно в философском ключе.
Вопрос: «Сколько времени?» Ответ: «Много!» Реже: «А тебе сколько надо?» Вопрос: «Который час?» Ответ: «Твой!» Реже: «Без пяти минут как свистнули». Универсальный, но слишком литературный ответ — «Вечность!» — практически не применяется.
Когда говорят, что время — деньги, я всегда вспоминаю советскую пятирублёвую банкноту голубоватого цвета (реформа 1961 года). На ней была изображена Спасская башня с часами. Уверен, что никто из читателей не помнит, какое именно время показывают эти часы. Точно говорю вам: без трёх минут час.
И ещё о времени. Стою я как-то у обменного пункта в ожидании своей очереди. Подходит ко мне милицейский патруль, спрашивает документы. Ещё вчера они ходили с неловко торчащими из-под форменной одежды пистолетами Макарова, а теперь — с автоматами Калашникова на груди и в бронежилете. Паспорт они забрали себе, а меня поставили лицом к стенке. Нет, не расстреляли, но велели поднять руки вверх. Обыскали меня снизу доверху, спросили, не выпил ли я? А если да — так что? Но опыт прежнего времени подсказал мне, что такие вопросы нельзя задавать и сейчас. Обыск обнаружил: в портфеле — рисунки, а в карманах — ключи и деньги. «Так. Доллары…» — сказал один из них с нейтральной интонацией, но мерзкий страх из прошлого времени завопил мне в левое ухо: «Ага! Валюта! А откуда она у тебя?!» Здесь я всё-таки нашёлся: «Конечно, доллары. Иначе — зачем мне стоять у обменного пункта?» — «Хорошо, а где работаете?» Какая им разница? Ясно, что придираются. Я кивнул на рисунки: «Да вот…» В прежние времена я отвечал на этот вопрос так: «Художник в издательствах», чем вызывал страшное раздражение у спрашивающего: «Меня интересует, где вы числитесь? Числитесь где?!» А если я нигде не числюсь? Специфика такая! «Понятно, — сказал мент, разглядывая мои рисунки, — дизайнер».
Попробуй я сказать «дизайнер» лет десять назад, так меня менты тут же и урыли бы — за выпендрёж перед органами.
«А почему паспорт такой ветхий и ещё советский?» — «Потому и ветхий, что советский. Я его непременно на той неделе обменяю…» «На антисоветский», — чуть было по-дурацки не пошутил я, но памятуя опыт прежнего времени…
В результате меня отпустили. И денег не отобрали, и не избили. Нет, не извинились, но сказали, что я свободен. Как уже свободный человек я осмелился спросить: «А за что задержали-то? Интересно знать, чтобы в следующий раз…» Их ответ настроил меня на поэтический лад. Они сказали, что я стоял у обменного пункта в длинном чёрном пальто, а время-то у нас — сами знаете какое.
Инфрамузыка
Гена был слегка похож на Пушкина, за что друзья Гену подначивали: «Гена! Скоро декабрь — пора на Сенатскую!» или «Гена! Пойдём к Коле». — «К какому Коле?» — «Первому! Твоему личному цензору!»
Ещё Гена был похож на Иммануила Канта. Поэтому его иной раз называли Моней. К этим подначкам Гена относился философски и рассказывал мне о них посмеиваясь. Уж таким он был человеком. Человеком, всегда на кого-то похожим. Я называл его: «бамбуковый медведь».
Жил он в коммуналке на Метростроевской. Старожилы называли её Остоженкой, каковой она была раньше. Интересно, что, когда Метростроевскую официально переименовали в Остоженку, старожилы стали называть её по-старому — Метростроевской. Другие старожилы? Генина комната производила впечатление нежилого помещения. В основном — из-за того, что вся она была завалена бамбуком в связках и россыпью. Отсюда и «бамбуковый медведь». Тогда бамбук стоил копейки. Любой посвящённый мог его приобрести в магазине «Детский мир» в отделе «Сделай сам».