В «У моря» ЧЧ носил свой котелок на привязи (к воротнику) — чтоб котелок взлетал, но не укатывался. В «У моря» также были представлены укатывающиеся: канотье деревенского дурака и цилиндр бегемотоподобного злодея. Правильный вопрос: «У моря — какого? Атлантического или Тихоокеанского?»
Написано: «At the sea». И всё. Знающий поймёт.
Крашеные передразнивают: «Какое море? Какое!?»
Кажется, море их не интересует. Им нравится кричать: «Какое море? Какое!?» — с разными интонациями.
И слышать в ответ: «Какие какаду, какие!?..»
Щекастые, в леопардовой шапочке адмиралы. Губки поджав, в гипюровой кофточке пеструшки Сафо.
Бесстрастные клоуны, боже мой, в мантии жёлто-белой, как флаг Ватикана, — подплывают. «Смотреть привыкни равнодушно» — так им велели, вот они и уставились — нарисованными циркулем окружностями с жирной точкой внутри.
Не то что мой Верлиока — яростным оком вращает, налитым кровью.
Единственным, как у циклопа.
Есть там место, куда я больше — ни ногой! Там обрываются рифы и текут два потока. Они не смешиваются. Одно течение — кобальта голубого, другое — ультрамарина. Плаваешь в одном потоке — не видишь другого. Это очень тревожное место, где болтающаяся нога не чует под собой никакой опоры, даже мыслимой.
Есть место в «Тихом Доне», где мужик, заснув по пьяни, проваливается под лёд — вместе с телегой и лошадью. Едва успев выскочить из телеги, встал мужик у полыньи с кнутом — зачем ему кнут? Вот и кинул он его в полынью со словами: «Иди и ты туда же!» Иногда я вижу эту картинку — в «размагниченном» состоянии и в необычном ракурсе: лошадь медленно падает на меня, но только падает, не упала.
В коралловых рифах важно не задеть калошу. Много здесь застревает разного барахла — древнего и новейшего. Например, чёрные очки, свежие. Волна ли их с берега утащила, или они выпали из яхты. Но если калоша — то это мурена. Угнездила своё змеиное тело в глубокой расщелине, наружу выставила пасть, как сапог с надорванной подошвой. Для самообороны я сделал себе острогу. Сам смастерил крюк и наточил его. Но в солёной воде острога мгновенно заржавела, как ружьё Рип ван Винкля.
Не рекомендуется: смотреть из воды наверх — что там.
Высокий купол. Как в хрустальном магазине — люстры с длинными подвесками.
Тихо позвякивают.
Ныряю за вторым глазом.
Первый — в склеротических прожилках глаз гипертоника.
Он же — глаз козла желтоокого с вертикально сузившимся зрачком.
Он же — с горизонтальным зрачком в виде правильного чёрного прямоугольника. В нептуньем царстве лекальных форм и арабесок такой угловатый геометризм воспринимается как дьявольщина.
А рожа?!
Нашенская. С арабесками. И с гипертрофией кожи носа и щёк, кажущихся (есть гипертрофия, всего остального нет).
И с обезображенными подглазьями — без глаз. Нет, один имеется — где-то там, в изнанках этого олицетворённого мешка. Но и он исчезает, вдруг сокрытый чёрным облаком. Ядовитым (я весь чешусь).
Облако рассеивается. Никого.
Водоросли…
однообразно переплетаются и вдруг устремляются в сторону — это здешний ветер — течение — их треплет, но я этого не чувствую. Нет, вдруг что-то прижимает меня к скале, мягко придавливает. Вижу разные стайки — перечёркивая друг друга в одном потоке умчались. Вот он.
Боится, угрожает. Разноцветен, блёкл, пятнист. Прячется, но для вида.
Прыгает одним боком, глядит одним глазом. Где второй?
Любопытен. А ну-ка брошу ему кольцо — подымет ли, уволочёт ли, как сорока, в своё гнездо? Наденет ли?
Мысль:
если человек способен утонуть в ванной, то для чего ему дана глубина в 12 километров?