Предыстория: однажды на съёмках кинофильма «Дружок» (1958 год) режиссёр попросил меня показать вялым ребятам из массовки, как им надо правильно отыграть эпизод со словами: «Собака! Бешеная собака!» Я показал.
Показал и сейчас — своим попутчикам. Те — в недоумении. Но не в том смысле, что: «Рехнулся? Какая бешеная собака?» А в том смысле, что: «Какая же это — бешеная собака?»
Смотрю, за мной, бегущим и на бегу кричащим: «Собака! Бешеная собака!» — действительно понеслась неизвестно откуда взявшаяся собачка — вроде японского хина. Яростно тявкает. Бежевая.
Мысль: «Нашлась божья тварь — отозвалась на мою мысль. Невольно. Посильно».
Спасибо.
Кот с пятном
«Снежок» — так мы назвали белого котёнка с маленьким сероватым пятном на груди. Пятно со временем увеличилось и потемнело. Сейчас «Снежок» — абсолютно чёрный кот с едва заметной белой звёздочкой на лбу и с новым именем — не связанным с его цветом — Лакки (удачник). Но я, шутя, называю его по-прежнему: «Снежок».
Мысль: «Чтобы не умножать лишних сущностей!»
Снежок
При моём появлении он ничем не выказал своего беспокойства, продолжая лежать с закрытыми глазами. Знаю: так он зрит сквозь дрёму.
Это значит, что ему понравился обжитый мной уголок, тщательно мной продуманный и прочувствованный и вроде бы — специально для него приготовленный.
Все важные, с его точки зрения, детали натюрморта остались стоять на своих местах, не сдвинувшись ни на миллиметр. Кроме — газетного кораблика. На нём Снежок и улёгся. Складки тоже оказались смятыми. И — безнадёжно испорченными. Ну и как это всё называется?
— Сучара лыбится! — сказал я, опережая мысль.
Мысль: «Анимация натюрморта!»
В свете облаков
Считается, что облака — воздушная стихия. Хотя они — водная. Как и радуга. Как и человек — на 75 процентов.
Мысль: «Что есть наибольшая иллюзия: радуга или облако, похожее на Черчилля? Курящего сигару?»
Мысль: «Облако, похожее на Бога».
То есть просто облако, ни на кого не похожее.
Таких большинство.
V. Короткая проза разных лет
Дрокин
(заметки преподавателя художественной школы)
Пишем этюды в городском парке. Докудовская из старшей группы говорит, что бог — это природа. Дрокин задумывается. Затем подбегает к берёзе и громко, подобно глашатаю, объявляет ей, что бог — это берёза. Таким образом он обращается к небу: бог — это небо, кустам: бог — это кусты, траве, машинке для стрижки газона, а когда я велел ему прекратить валять дурака, Дрокин крикнул, что бог — это Виктор Станиславович.
— Ну и дурак же ты, Дрокин! — хохочут учащиеся всех групп и тихонечко просят, чтобы Дрокин отмочил ещё что-нибудь.
И Дрокин прячется под садовую скамейку и орёт оттуда намеренно противным голосом, что никакого бога нигде нет.
— Иду я по улице Шмита, — говорит Дрокин. — Вижу, ворона клюёт на помойке ученическую линейку. И никак она не может её ухватить. Стукает, а она не подпрыгивает. Тогда я ей карандаш кинул — «Конструктор 2М». Ворона схватила его и полетела к себе гнездо строить. А линейка — вот она. — Дрокин достаёт из портфеля линейку, хватает её зубами и, сдавленно каркая, летает вокруг учительского стола.
— Дрокин, дурак, выплюнь линейку, — кричат дети, — она же с помойки!
Дрокин смеётся:
— Это я просто так сказал про помойку — ради красного словца!
— Иду я по улице Шмита, — говорит Дрокин. — Вижу, две тётки — тоже идут! У одной на воротнике лиса, а у другой — живая курица в авоське. — Дрокин показывает, какое у курицы надменное лицо. — Ей в авоське неудобно, у неё нога провалилась и — по земле. И этой ногой она ещё ходить пробует. — Дрокин показывает — как. — А за авоськой собака бежит, курицу нюхает. — Дрокин показывает. — А за этой собакой ещё собака бежит, собаку нюхает. А я по другой стороне улицы иду, показывает, — но теперь уже не отдельно, а вместе с ними со всеми.