Я ныряльщик не опытный, но настырный. Вынырнул — вдохнул — нырнул снова. Но от этого лёгкий шум слышится, белый: «Где второй глаз?» Это навязчивая идея. Но безобидная. Хуже — навязчивая мелодия. Какая? «Где-то за рекой, где-то за рекой кто-то громко крикнул что-то, вроде „раз-два-три!“. Раз-два-три! Раз-два-три! Раз-два-три меня погубит. Раз-два-три! Раз-два-три! Раз-два-три меня спасёт».
Рыба «Турецкого марша» Моцарта. Всякий раз, когда я её прослушиваю, некоторые такты оказываются лишними, но потом — недостающими. Заглушается не «Турецким же маршем» Бетховена — там ничего запоминать не хочется, — но «Болеро» Равеля:
«Стой, кто идёт?!.. Я кому сказала: — Стой, кто идёт?..» И так бесконечно, но с нарастанием.
Доныриваю до знакомого камня.
Различаю на камне какую-то расползающуюся жидкость, не смешивающуюся с водой. Как различаю? Особая среда, иное преломление. Ртуть!
Затекает в трещины и вытекает оттуда, группируется в комок — это он! Видит ли он стеклянных червячков? Как гипертоник? Одним глазом? Нет — двумя! Ура! Второй открылся. Проморгался! Отличный от первого — прозрачный, новорождённый. Такой незамутнённый взгляд я видел на фотографии одного паралитика в плетёном кресле.
Всё! Дело сделано, можно уходить.
Эй, а ноги?
Сколько их, клубящихся конечностей — да восемь ли? Как спичек в спичечном коробке с этикеткой «75» — да семьдесят пять ли? И в рулоне туалетной бумаги «24 метра» — двадцать ли четыре? Нет, не счесть тьму их бездн — кипящую в водорослях и в песке. Чёрном!
Это он опять своё маскирующее облако испустил.
Похожее облако с амёбообразными краями мы вырезали из чёрной бумаги, виртуозными движениями набивая руку силуэтчика.
На чёрную бумагу накладывали белую. Закон ремесла. Кривыми ножницами. Потом получался профиль Пушкина. Вершина мастерства — многофигурная композиция — держатся за руки, болтают ногами, у третьей фигуры в руке гарпун с камбалой.
Камбала — двуока, но — только в одном профиле, как на рисунках кубистов. А с другой стороны — абсолютно безглазая. Слепая сторона — всегда белая, зрячая — чёрная. У палтуса — глаз на ребре головы. Он на грани.
В последний раз нырнул — увидел его в шляпе. Он уплывал, придерживая, как шляпу на голове, осколок какого-то сосуда с горлышком и ручкой. Словно хвастаясь: вот, мол, какое приобретение!
Вынырнул. Кажется, будто небо — тоже вода, но с меньшей, чем в море, плотностью. Всплыло на самый верх. Между небом и водой проходила слюдяная полоса сплошных медуз. Внутри каждой — лиловая нить слабого накаливания. Они-то, наверно, меня и обстрекали. А я на этого думал — в шляпе. С облаком.
Ветре!
Всесильный ветер, туч собиратель и гонитель, срывает шапку с моей буйной головы, фуражку — с головы полицейского в фильме ЧЧ «У моря», с домов — крыши, как с молока пену, опрокидывает и молоко — в «Зеркале» у Тарковского, — смеясь, как ветреница у Тютчева.
Скандальным образом во время поклона высокого лица накрывает его вечнозелёным венком. Шмяк!
С его, ветра, лёгкой руки вьются все вымпелы, а за окном колышется черёмуха.
Тёплый, летний — он качает могильную траву.
Весёлый — обшаривает все на свете моря и горы.
Весенний — веет над пашнями и над страной.
Холодок за ворот веет, веет во всё любимое.
— Стой, кто идет-гудёт? — слышится за рекой знакомый голос. И в ответ — затихающий смех: — Золотая роща!..
Не гони меня, ветер — ветер перемен, солнечный ветер, чёрный ветер, ветер верховой. Вейся, ветер, возле-около.
Нет, я не стану тебя понукать: «А ну-ка песню нам пропой!»
Или настырно призывать твоих адептов — куст ракитовый, камыш, деревья: «Гнитесь, шумите!» Ну разве что чубчику скажу: «Вейся, кучерявый».
Прости нас, ветер, за приказной тон: «Буря! Пусть сильнее грянет буря!» К сожалению, эти повелевающие «ну-ка, а ну-ка» у нас в крови: «Ну-ка солнце, ярче брызни!» Хотя среди прочих «а ну-к» есть одна — моя любимая: «А ну-ка мне садиться на коня!» Я всегда так себе говорю, когда надо принимать решение. Прости меня за вовремя не принятые решения.
Прости меня, ветер, за отклонение от главной темы.
Ветер в моей голове говорит не о том, что я пустой человек, а о том, что в моих мыслях происходит движение!