– Иванушка, вот бы и нам с ними.
А у самой слёзы.
Дети росли красивые, да какие-то печальные. Которые любят накликать на других злосчастие, видят эту печаль и каркают, мол, не жильцы они на белом свете. Ан нет, жизнь положена им была долгая, да на роду написано много терпеть, много слёз пролить.
Ну вот, жили они хорошо, дружно. А коли где ладно да сердечно, лихо тут как тут. И давай лютовать. И хоть известно лиху, что чем глубже пашет оно, тем вернее само сгинет, да уж остыть никак не может. Прошёл по тем местам мор и в одночасье унёс матушку с батюшкой. Остались дети сиротами. Соседи помогли на могилке родительской крест дубовый сладить и отстали. Поплакали дети, да делать нечего – жить дальше надобно. И вот с утра до ночи, как умели, хозяйство вели: в доме чисто, скотинка выгуляна и доена, дровец припасено. Подрастали. Алёнушка статной девушкой стала, Иванушка отроком работящим, смышлёным. И жить бы им так и жить, но всё сложилось по-иному.
Землями теми владел молодой князь-воевода. Вот он из похода вернулся, а дома за доблесть самим царём был отмечен. И в придачу царь сосватал ему дочку своего набольшего, самого богатого боярина. Так что князь-воевода получал за невестой чуть не полцарства.
Был князь роста невеликого, но статен и очень собою пригож. Суженая была ему под стать: стройна, черноброва, зеленоока, румяна. Да беда была в том, что у красавицы первой утехой была ворожба. Под красою её хоронилась лютая колдунья, и не полюбила она жениха своего, а захотелось ей дотянуться до его душеньки, сцапать её и погубить. Почуял что-то молодой князь, сердце шепнуло: «Берегись».
Тошно сделалось князю-воеводе, да царёвым усердием поди пренебреги. И вот жених в тоске-печали всё по полям скачет, тетиву лука натягивает. А полевать скучно стало. В терем свой возвращаться нет сил, там наряжайся, к наречённой отправляйся. Выехал он однажды из леса, видит сельцо с церковкой и по дороге девица коровку прутиком погоняет.
– Здравствуй, красавица! Как зовут тебя?
Поклонилась в пояс девушка, отвечает:
– Алёной крещёна, боярин.
Словно проснулся князь. Всё будто дождичком омыло, солнышком осветило. И видит князь посреди этой широкой безгрешной новой земли синие Алёнушкины глаза, без опаски и хитрости глядящие на него…
– Прости ослушника, государь! – пал на колени перед царём князь. – Полюбилась мне другая. Позволь её в жёны.
– Вон осина растёт, женись хоть на ней. Мне-то что? – обиделся царь и скрылся в покоях.
Как вызнала колдунья об измене князя, так обрадовалась, сил нет: ага, теперь можно всех скопом губить! И так сладко ей стало, аж расплакалась колдунья. Перекинулась она в волчицу и давай ночью кружить близ Алёнушкиной избушки. Долго кружила, страшные заклинания бормотала. Проснулась Алёнушка, будто кто её за горло схватил. Выбежала на крылечко, не узнаёт двора своего: напиталось всё вокруг тьмой ядовитой, стало неприветливым, холодным. И чувствует Алёнушка, поднимается по ногам озноб, ровно из могилы потянуло. Она к Иванушке, а тот в жару мечется, испить просит. Хвать, а воды нет. Взяла Алёнушка коромысло, а Иванушка ей:
– И я, и я, сестрица!
– Господь с тобой, лежи, я мигом.
– Нет, сестрица, я один не останусь!
Вот идут они к омутку, а на пути стадо, вся дорога в следках коровьих, и в них водица.
– Не могу, пить охота. Напьюсь из следка, а, сестрица?
– Что ты, Иванушка, грязна водица. Вот ужо чистой зачерпнём.
Дальше табун лошадей при дороге траву щиплет. Иванушка опять:
– Ой, сестрица, всё пышет в груди. Напьюсь из лошадиного следка.
– Ну, потерпи маленько. Скоро уж.
Близ омутка козочки пасутся, козлятки играют, бодаются.
– Сестрица, позволь испить хоть из козочкина следка. Ну, хоть глоточек!
– Что ты, Иванушка! Напьёшься из козочкина следка, вон таким же козлёночком станешь.
– Не шути, сестрица, у меня головка болит.
Стала черпать Алёнушка воду, а моченьки нет. «Что же это со мною?» – удивляется Алёнушка, а об Иванушке и позабыла вовсе. А тот над следочком остановился, и ему чей-то ласковый голос говорит:
– Пей, пей, касатик. Вкусна водица.
А это из кустов волчица морду высунула и всё повторяет: