– Печь топить надоть. До смерти застудимся, – говорит Лень.
– Дрова-а, – скулит Отеть.
– То-то, дрова. А где взять?
– Брявно-о, – тянет Отеть.
– Како брявно? – злится Лень.
– Там, – говорит Отеть и куда-то пальцем показывает.
– Под оконьем что ли? Так то брявно, дурья твоя башка, пилить надобно. Опосля колоть топором. Што, я пальцем пилить стану? А топор где? Уродит же Господь таку дуришшу!
– Не-е… так…
– Как так?
– В окно. Опосля в печь. Пушшай там горит. Греться… а…
– Ты гляди, разговорилася, – оживилась Лень. – Говорунья кака тут нашлася. А што, попробовать можна. Я думала, у тя в башке давно уж одне мухи дохлые.
Спустила Лень ноги с печи, лавку не нашарила, об пол шлёпнулась. Покряхтела, поохала, подалась на двор. Обошла избу, глядит, точно, под окном длинное бревно лежит. Приподняла, кое-как в окно втолкнула. Упёрлась и давай проталкивать помаленьку. Протолкнула. В избу вернулась, в темноте лавку опрокинула. Изругала всё на свете, но бревно нашарила. Стала бревно тянуть к устью печи. Получилось. Давай на загнётке[6] шарить. Нашарила кресало[7], камушек с фитильком. Ударила кресалом по камушку – искры посыпались.
– На холодну печь боле не полезу! – вдохновилась Лень, высекла искру – фитилёк зачадил. Раздула Лень фитилёк, от бревна берестинку отодрала, подпалила. Вкусным дымком потянуло. Огонёк берестинку лижет и разгорелся. Сунула Лень огонёк в печь, занялось и бревно. Через небольшое время теплом из печи потянуло. Сидит Лень, улыбается.
– Эй, дурында, тяпло уже! – кричит Отети Лень.
– Спа…а…ть, – мычит Отеть и захрапела.
– И то, – согласилась Лень. Подтащила лавку, вскарабкалась на печь, под тряпьё забралась. Лежат Отеть с Ленью тёплые, млеют во сне. И снится им один на двоих сон. Лежат они вроде не на печи, а под большим дубом, сытые, гладкие, морды поперёк себя шире. Между ними пузатый, ведра на три, чугун с кашей, а та каша с салом, и соли в самый аккурат. На дубу вместо листьев леденцы, а вместо желудей маковые кренделёчки и жамки[8] мёдовые.
– Лопай, лопай давай! – приказывает толстая Лень.
– Помира-а-а-ю, – стонет Отеть.
– Што, ненасыть, объелася? Не помрёшь, просписси. Опять за ложку схватисси. В тебе, прорва, дна нету, прости Господи. Ох, что-то жарко ноне, – утирается подолом Лень. – Пот, словно вода, так и бегит. А чаю-то вроде ноне не пили.
Открыла вдруг глаза Лень, а в избе светло, печь так горяча, что и лежать мочи не стало. Подхватилась Лень, ноги с печи спустила, лавку шарила, шарила, не нашарила, об пол шлёпнулась. Батюшки-светы, вся изба в огне! Вот-вот кровля рухнет.
– Эй, толстопятая, горим! – завопила Лень. Подтащила лавку к печи, забралась на неё, дотянулась до Отети, дёргает за ногу. – Горим, говорю те, чума болотна!
Тянет за ногу Лень Отеть, а на той уж тряпьё дымится.
– Сплю я… я! Спа… а… ть! – хнычет Отеть да как лягнёт Лень, и та вместе с лавкой бух на пол, а пол уж в огне. Обожглась, взвыла Лень:
– Ну и пропадай пропадом, злыдня бешена!
Едва успела выскочить Лень, крыша и обрушилась.
Не стало Отети. Лень долго не горевала, вернулась к людям. От испуга быстро оправилась, отъелась, отоспалась. Посейчас среди людей живёт. Живёт хорошо.
Сестрица Алёнушка и братец Иванушка
Давным-давно жили-были Алёнушка с братцем Иванушкой. Жили они с матушкой и батюшкой. Был у них дом с весёлыми наличниками и ставенками, с утицей резной под коньком крыши. На огороде чучело стояло с дырявым чугунком вместо головы, с метёлкой в руках. Коровка за огородом травку щипала. Лошадка стреноженная гуляла.
Дорога к их избе по холмам пролегла. Вдоль дороги берёзки молоденькие, ёлочки, осинки. Как пробежит полосою грибной дождичек да изогнётся над Божьим миром радуга, так прямо при дороге грибы вылезут: и беленькие, и подосиновики, и берёзовики. Пойдут дети, наберут полные лукошки, остановятся и смотрят, как высоко-высоко долгий клин журавлей к югу тянется. Алёнушка и скажет:
[6] Загнёток – углубление в передней стенке печи, куда кладутся спички, или углубление на шестке для сгребаемых углей.
[7] Кресало – железный брусок для высекания огня из кремня.
[8] Жамки – маленькие пряники.