«Если дело касается мужа Норы и жены почтмейстера, то об этом, видимо, не знал только Аластер», – думает она.
– Тогда ко сну тебя не жду, – говорит она и вздыхает, как только закрывается дверь.
Откинувшись на спинку стула, Дженни наслаждается покоем. Малыш тихонько сопит, в очаге потрескивают поленья. Она возвращается мыслями к Дороти. Ее история тесно переплелась с бытом деревни. Исчезнувшее дитя. Так тяжело об этом думать, особенно будучи матерью. Малыш еще спит, но Дженни все равно склоняется над корзиной и, взяв его на руки, прижимает к груди, вдыхает его запах, трется щекой о его мягкие волосы.
На ум ей приходит та самая дверь дома у Дороти, дверь в комнату Моисея, которая всегда была заперта. Насколько же это в духе Дороти, столь замкнутой по характеру. Отчего-то Дженни не хочется выпускать ребенка из рук, и она вместе с ним идет на кухню за кастрюлей, чтобы разогреть воду для ванной. Малыш ерзает и просыпается. Уже на кухне Дженни, передумав, одной рукой отрезает себе кусок испеченного Мартой пирога с цукатами и, покачивая малыша вверх-вниз, съедает пирог, стоя возле стола. Может, лучше сразу в постель – и первую половину ночи он поспит вместе с ней.
Но позже, лежа под одеялом, когда ребенок уже пригревается у нее на груди, запустив пухленькую ручку в спутавшиеся волосы, Дженни никак не может успокоиться.
И перед глазами у нее снова встает та самая дверь. Вздрогнув, она прижимает ребенка поближе. И поневоле ей кажется, что дверь эта ведет вовсе не в детскую спальню, а в могилу, которую к тому же только-только вскрыли.
Каждое утро Дороти встает затемно и принимается за новые дела по дому: в одиночестве растапливает очаг, разделывает рыбу, замешивает тесто на хлеб или ячменные лепешки, пока не наступает время будить мальчика. Под снегопадом в доме воцарилась тишина, и по утрам ей чудится, будто ее дом – отдельный островок среди заледеневших белоснежных просторов.
Сегодня же на кухне раздается мягкий звук шагов, и, когда Дороти оборачивается, в дверном проеме перед ней, протирая глаза, стоит мальчик. Дороти бросается к столу и подставляет ему стул, пока он опять не ушел в свою комнату. Мальчик садится в ожидании завтрака, и, пока он ест, Дороти сидит напротив.
Она раздумывает, не пора ли попытаться как-нибудь его разговорить.
– Дом, – делает попытку она, обводя рукой кухню и все остальное. – Это мой дом.
Она делает упор на слово дом.
– А где твой дом?
Немного выждав, Дороти пытается еще раз.
– Дом? Там, где мамочка и папочка?
Мальчик поднимает на нее глаза и хмурится.
– Где твой дом? Где твоя мамочка? – повторяет Дороти.
Но заговаривать об этом явно не стоило. Губы у мальчика дрожат. Он весь бледнеет, дыхание учащается, а ложка выпадает из рук и с громким стуком падает на стол. Лицо у него перекашивается. Дороти вскакивает со стула и опускается перед ним на колени.
– Прости, – говорит она, а сама не знает, что делать.
Щеки у него залиты слезами.
– Прости, – повторяет она, но это не помогает.
Он ставит локти на стол и закрывает лицо руками.
– Ну-ну, – растерянно говорит она.
Дороти тянется к его плечу и думает погладить мальчика по спине, или как еще люди утешают друг друга, но касается его самыми кончиками пальцев и больше постукивает, чем поглаживает.
– Ну-ну, ты уж прости.
Наконец дыхание у него выравнивается, и Дороти тут же отдергивает руку. Когда она отходит и опять садится напротив, щеки у него еще мокры от слез. Несмотря на то, как тяжело дается ей прикосновение, она испытывает прилив гордости: ведь это прорыв, хотя и совсем небольшой, – знак того, что память к нему возвращается.
Позже она выпекает в качестве награды за эту маленькую победу песочное печенье, легкое и сдобное, и посыпает его сахаром, присланным миссис Браун, когда мальчика только привели. Спал он сегодня меньше, сам оделся и пришел на кухню, а теперь сидит и смотрит, как она занимается выпечкой. В очаге потрескивают поленья, из окон рвется белизна неба и снега, а комнату наполняет душистый запах теплого масла.
Тут она кое-что вспоминает и вытирает руки о передник. Выйдя в соседнюю комнату, она достает из коробки пожертвований бумагу с восковыми мелками. Положив их на стол, Дороти опять принимается за готовку, но то и дело поглядывает на склонившегося над бумагой мальчика. Он сидит, высунув язык, и напряженно хмурится. Еле удержавшись, чтобы не заглянуть ему через плечо, Дороти хлопочет по дому: заваривает чай и заправляет постель.
Остудив пирожные так, что ими уже не обожжешься, она выставляет их на стол, а рядом – заварник и чашки. Мальчик даже глаз не поднимает. Он со всей силы возит мелком по бумаге, стискивая его в кулачке, склонившись над самым листком. Закончив, он оглядывается, будто бы от удивления, что все еще сидит на кухне у Дороти. Глаза у него потемнели от испуга.
Дороти протягивает руку.
– Можно посмотреть?