– А что насчет других повреждений? – задает вопрос Дороти, когда они выходят из комнаты, с тем чтобы мальчик ее не услышал, пока доктор собирает на столе свой чемоданчик. – То есть повреждений неочевидных?
– Иными словами, повреждений разума? Мозга?
Дороти кивает, а сама закрывает дверь в смежную комнату.
– На голове лишь мелкие порезы и синяки. Чудо уже то, что он выжил. Я поначалу беспокоился за легкие, но, вообразите, ничего не обнаружил, даже ни малейшего перелома. Просто ребенок, переживший сильное потрясение. Именно это, мы сейчас, по-моему, и наблюдаем. – Он защелкивает чемоданчик. – Потрясение, замешательство, может, даже временная потеря памяти. Но что касается телесного здоровья? При правильном питании и моционе есть все основания для полного выздоровления. А мы, надеюсь, к тому времени успеем разыскать его семью, как раз наладится сообщение и откроются дороги.
Доктор сжимает в зубах мундштук и плотно набивает трубку.
– Вот вам мои рекомендации, миссис Грей: отдых, еда и моцион.
Застегивая пальто, он направляется к двери.
– Совсем немного, – говорит он, – и никто уже не будет путаться у вас под ногами.
Дороти наблюдает из окна, как доктор укрывает чашу трубки от вьюги, и замечает между пальцев огонек зажженной спички. Еще немного. Она облегченно вздыхает.
Доктор совершенно прав. Рассыльный приносит покупки, Дороти готовит супы и рагу, а мальчик их ест, и уже по истечении недели явно набирается сил. Она помогает ему ходить в уборную и купает в ванной у очага, даже начинает осторожно выводить его на прогулку по саду за домом, и хотя он поначалу пошатывается, хватаясь за ее руку, но с каждым днем все больше крепнет, а снег все валит и валит, густо и бесшумно, валит без передышки, и мальчик все так же молчит, не говоря ни единого слова.
– Ты отнес ей свитер, что я связала?
Дженни опять берет малыша на руки и пытается уложить на коленях, похлопывая его по спинке в нескончаемом круговороте кормления, поглаживаний, чтобы он срыгнул лишний воздух, смены пеленок, баюканья.
– Сомневаюсь, что собранные сельчанами вещи будут ему впору.
Малыш принимается реветь, и Дженни, перевернув малыша на животик, покачивает его из стороны в сторону. Колики, пояснил доктор. Каждый вечер. Как по расписанию.
Дженни мучают угрызения совести за резкость по отношению к Дороти, вечно обивавшей их порог под тем или иным предлогом, пока ребенка не подселили к ней в дом.
– Аластер? Ты меня слышишь?
Настоятель поднимает взгляд и, нахмурившись, отзывается:
– Слышу, конечно. Извини, я пытаюсь распределить церковное дежурство.
Он улыбается, увидев у нее на руках малыша.
– Какой же умница.
Дженни закатывает глаза и осторожно укладывает наконец притихшего ребенка в корзину. Затаив дыхание, она ждет привычного хныканья, но наступает тишина.
– Как у нее дела?
– Ты же знаешь Дороти, у нее всегда все по-прежнему. И в лучшие-то времена сложно сказать, о чем она думает. Только если что-то осуждает – тут не ошибешься. Однако кое-что я все же заметил, пока был у нее: дверь в комнату ее сынишки была приоткрыта. Хотя за все прошедшие годы она стояла неизменно под замком.
– Правда? Странное дело.
– Да, хотя, надо думать, она наверняка просто хотела что-нибудь достать для мальчика.
Настоятель улыбается и допивает чай.
– Лучше дома для него и не придумаешь, пока не найдем семью мальчика. Вот уж кто без лишней суеты всегда исполняет свой долг.
– Ты опять уходишь? А я надеялась согреть воды для ванной.
Настоятель откашливается.
– Мне предстоит щекотливый разговор с мужем Норы, распространяться лучше не буду. Думаю перехватить его в кабаке. Уверен, мальчуган тебя не потревожит. Я скоро вернусь.