Но Иоханна… Я долго, долго говорил, как только миновал приступ слабости, — она убеждена, что все между нами обречено, безнадежно, даже проклято. Что она утратила надежду, что безмерные усилия ее любви, жертвы во имя любви были напрасными, ибо у той, «другой», сил больше. Что можно бороться с «другой», ставить ей препятствия, но никогда, никогда, никогда не удастся уничтожить ее или победить.
Иоханна объяснила, почему на нее напал столь безмерный ужас, когда она вошла и увидела меня: над моей головой было яркое сияние, оно имело отчетливые очертания сверкающего, как бриллиант, огромного, с кулак, кристалла.
Иоханну невозможно успокоить. Она отвергает любые, даже, казалось бы, убедительные объяснения. Этот знак ей давно известен, она не раз видела его в Зеленой земле, в том мире. Ей было откровение, говорит она, что кристалл явится однажды как предвестие гибели ее самой и всех ее надежд. И в этом она твердо убеждена до сих пор.
Ни единого поцелуя, ни единого слова нежности она не оставила без ответа. «Твоя, твоя навсегда… Твоя супруга. Я стала твоей в столь давние времена, и я счастлива, ведь это достоинство супруги, какое не дано ни одной женщине на свете!» И тут, при этих словах, я разжал объятия. Величие ее чистой, самозабвенно любящей души повергло меня на колени, я робко целовал туфельки Иоханны, словно древнюю и вечно юную святыню, с таким благоговейным трепетом, какой, наверное, пронизывал египетского жреца, склонившегося перед статуей Исиды.
Но вдруг Иоханна оттолкнула меня, в глубоком отчаянии она отвергла мое поклонение, отпрянула, точно вдруг обезумев, горько расплакалась и сквозь слезы все твердила: вина на ней и только на ней, и она, только она должна молить о милости, о даровании искупления, ибо согрешила и обязана принести себя в жертву.
Как я ни бился, ничего другого от нее не услышал.
Я понял, что душевное волнение оказалось слишком сильным для Иоханны, и постарался успокоить, утешить, потом, невзирая на ее протесты, уложил в спальне и долго сидел рядом, гладя ее по голове.
Не выпуская моей руки, она заснула. Пусть сон принесет ей утешение и столь необходимый отдых.
Проснется ли она окрепшей и бодрой духом?
Первое видение в черном кристалле
Уже не успеваю записывать «по горячим следам» — события и видения атакуют непрерывно, с неослабевающей силой.
Сейчас, в ночной тишине, постараюсь описать все, что происходило со мной, ничего не упустив.
Уложив спать Иоханну, — или мою любимую лучше называть Джейн? — я вернулся к столу и взялся за дневник, — вести его вошло у меня в привычку; закончил рассказ о том, чем обернулся нынешний приход Липотина.
А потом придвинул поближе магический кристалл Джона Ди. Долго, задумчиво разглядывал гравированную надпись на золотой ножке, причудливые извивы орнамента. Но то и дело притягивал взгляд сам камень, и чем дальше, тем внимательнее я всматривался в глубину его антрацитовочерной блестящей грани. Я вдруг почувствовал то же — во всяком случае теперь так кажется, — что уже испытал однажды, когда, принеся от Липотина флорентийское зеркало, долго вглядывался в зеленоватую мглу за стеклом, незаметно замечтался и вообразил, что стою на вокзале, дожидаясь прибытия моего друга Гэртнера.
Словом, вскоре я уже не мог оторваться от антрацитово-черного зеркала. И вот что я увидел, вернее, не увидел — я будто потонул в его глубине и внезапно очутился среди мчавшихся во весь опор бледных коней, в самой гуще конского табуна, в бешеной скачке летящего меж вздымающихся черных с тусклой прозеленью волн. В первый миг я подумал, — кстати, мое сознание оставалось совершенно ясным, а мысли последовательными, — да ведь это оно, зеленое море моей Иоханны! Но через некоторое время я многое различил более отчетливо и заметил, что вольные скакуны без всадников мчатся по ночному темному небу над лесами, над просторами пашен и нив, словно призрачная охота Вотана[157]. Людские души, понял я, неисчислимые человеческие души, покинув спящие тела, летят по небу, не зная ни шпор, ни поводьев, послушные лишь смутному побуждению, которое повелевает искать далекую незнакомую родину, искать, не ведая, где она, в каких краях, и порой безотчетно чувствуя: родина утрачена навсегда, вновь ее обрести не дано.
А сам я скакал на белоснежном коне, который словно был более реальным и живым, чем любой в том табуне бледных коней.
Летящие в бешеном галопе храпящие дикие лошади, — казалось, то пенистые буруны на темных бушующих волнах, — пронеслись над лесистым горным кряжем. Вдали я увидел узкую, мерцающую серебром, извивающуюся ленту реки…
Вот впереди раскрывается просторный дол с разбросанными грядами невысоких холмов. Кони во весь опор летят к реке. Вдали вырастает город… Очертания мчащихся коней потускнели, и вскоре от них остались лишь серые пряди тумана… А я очутился на ярком солнце, погожее августовское утро вставало над городом, я еду верхом по широкому каменному мосту, вдоль его парапетов с обеих сторон высятся изваяния святых и королей. На берегу беспорядочно лепятся друг к другу старые неказистые домишки, выше на склоне — потеснившие их горделивые дворцы и замки, но даже эти величественные строения подавляет громадная крепость, ее мощный хребет и могучие мрачные стены, вознесшие ввысь над зеленым холмом зубцы, башни и галереи, острые шпили соборов. Градчаны[158]! — возвестил мне внутренний голос.
Значит, я в Праге? В Праге? Кто в Праге? Кто такой я? Что меня окружает?.. Пустив коня шагом, еду по каменному мосту через Влтаву, никто не обращает на меня внимания, а здесь многолюдно, бюргеры и крестьяне спешат мимо статуи святого Иоанна Непомуцкого[159] на тот берег, на Малую Страну[160]. Я приглашен во дворец Бельведер, император Рудольф назначил мне аудиенцию. Бок о бок со мной, верхом на соловой кобыле — провожатый, он в богатом, хоть и сильно поношенном плаще, подбитом мехом, — странно, ведь на небе ни облачка и солнце пригревает. Должно быть, в гардеробе моего спутника плащ на меху — самый роскошный наряд, вот он и решил нарядиться побогаче, чтобы не ударить в грязь лицом, явившись пред августейшие очи. Вдруг подумал: «Щеголь с большой дороги». То, что и сам я в старинном платье, ничуть меня не смущает. Что тут удивительного? Ведь нынче у нас день святого Лаврентия[161], десятое августа, а год, считая от Рождества Христова, одна тысяча пятьсот восемьдесят четвертый! Белый конь принес меня в прошлое, сообразил я и никаких чудес в этом не увидел.
Мой спутник, малый с мышиными глазками, покатым лбом и крохотным подбородком, — Эдвард Келли, я лишь с большим трудом уговорил его не останавливаться на ночлег в гостинице «У последнего фонаря», где обыкновенно живут провинциальные толстосумы, бароны да эрцгерцоги, приехав в столицу и дожидаясь приглашения ко двору.
Келли единолично распоряжается нашим тощим кошельком, проворачивает всякие темные делишки и всегда выходит сухим из воды, воистину как преуспевший в своем мошенническом ремесле балаганный шарлатан! Он ухитряется наполнять, наш кошель и не гнушается никакими, самыми постыдными сделками; человек моего звания скорей согласится отрубить себе руку, но не пойдет на подобные аферы, уж лучше, если сие угодно Богу, подохнуть в трущобе или под забором… Я сознаю — я Джон Ди, я стал тем, кто является моим же далеким предком, иначе я не помнил бы с такой отчетливостью все события, разыгравшиеся в моей жизни с того дня, когда я бежал, тайно покинув Мортлейк, бросив на произвол судьбы родовой замок… когда бежал из Англии!
Мне вспоминается, как наш утлый парусник боролся с бурей в водах Ла-Манша, я вновь разделяю смертельный ужас Джейн, моей жены, когда она в безумном страхе стискивала мои руки и дрожащим голосом заклинала: «С тобою, Джон, я радостно встречу смерть! Умереть с тобой, о, как радостно! Только не дай мне погибнуть одной, не дай в одиночестве потонуть в зеленой бездне, из которой нет возврата!» А затем тяжкое путешествие по Голландии: отдых и ночлег в грязных трактирах — на лучшее средств не осталось. Мы голодали и жестоко страдали от холода, как последние бродяги, бесприютные скитальцы — я с женой и малым ребенком, да еще в сопровождении ловкача Келли, мнимого аптекаря и шарлатана, однако если бы не его бессовестные мошенничества, мы бы не выжили на северогерманской равнине той суровой и вьюжной зимой, наставшей в 1583 году необычно рано.
В трескучие морозы мы наконец достигли Польши. Келли ухитрился за три дня исцелить варшавского вельможу, страдавшего падучей, он пользовал больного сладким вином, в котором растворил несколько крупинок белого порошка святого Дунстана. Кошель наш наполнился, и мы смогли продолжить путь в поместье воеводы Лаского. Он принимал нас с великим почетом и расточительно щедрым гостеприимством. Целый год Келли блаженствовал, нагуливал жирок и, якобы от имени вызванного духа вещая измененным голосом, сулил тщеславному князьку все до единой европейские короны. Он бы и по сей день с превеликим удовольствием морочил голову польскому воеводе, пришлось мне вмешаться и положить конец мошенническим проделкам, настояв на продолжении нашего путешествия в Прагу. К тому времени Келли успел прокутить почти все деньги, которые мы, вернее, он вытянул у пана Лаского. И вот, из Кракова, где я получил послание Елизаветы, которое могло служить рекомендательным письмом и открывало путь ко двору, мы отправились к Рудольфу Габсбургскому… Ныне я в Праге и вместе с женой, сыном и Келли поселился у лейб-медика его императорского величества, прославленного ученого Тадеуша Гаека[162], в особняке на главной площади Старого места[163].
Сегодня первая, чрезвычайно важная аудиенция, я предстану королю адептов и адепту среди королей — императору Рудольфу, монарху таинственному и страшному, вызывающему ненависть и обожание! Келли полон радужных надежд, пустил свою соловую развеселым танцующим аллюром, словно скачет, как бывало, на разгульное пиршество в строенные из дерева — эдакая роскошь — палаты польского воеводы. А у меня отчего-то на сердце кошки скребут, и, глядя на черную тень грозовой тучи, омрачившую в эти минуты великолепный фасад Градчанского замка, я со страхом думаю о скорой встрече с императором, человеком угрюмым и грозным. Грохочут, гремят копыта — мы въехали под сумрачные темные своды, и тотчас словно сомкнулась поглотившая нас черная пасть — затворились ворота в могучей башне на конце моста, далеко позади остался, разом скрытый каменными стенами, светлый мир веселых людей и обыденной житейской суеты. Угрюмо-безмолвные улочки с приземистыми, скорчившимися от страха, теснящимися друг к другу домишками карабкаются вверх по склону. Путь преграждают черные стражи — дворцы, хранители опасных тайн, плотным кольцом обступившие Градчаны. Но вот впереди показался прекрасный широкий въезд: по велению императора Рудольфа смелые зодчие возвели его, взорвав скалы и отвоевав землю у горы и тесной, заросшей лесом долины. Над ним на вершине высятся надменные башни монастыря «Страгов!»[164] — подсказывает мне внутренний голос. Страгов, в его безмолвных стенах заживо похоронены столь многие, кого поразила молния рока — угрюмый и тусклый взгляд императора; однако горемыки, закончившие свой путь в Страговском монастыре, могут почитать себя счастливцами, ибо их не заточили в башне Далиборка[165], не отвели ночной порой вниз по узкой улочке, на которой узнику последний раз в земной его жизни дано увидеть свет звезд… На склонах лепятся в два и в три ряда друг над другом, подобно ласточкиным гнездам, дома, где живут слуги императора, верхние строения попирают стоящие ниже, однако так надо — Габсбурги ограждают свою резиденцию заслоном из домов преданных немецких телохранителей, с опаской поглядывая на славянскую толпу, что плещет на другом берегу Влтавы, сама подобная бурливой реке. Градчаны заняли позицию над городом, как сплоченный отряд вооруженных до зубов воинов, здесь, в крепости, из всех ворот слышишь то звон оружия, то нетерпеливый храп взнузданных лошадей. Мы шагом плетемся в гору, то и дело нас провожают подозрительными взглядами, там и сям выглядывают из крохотных окошек какие-то люди, уже трижды, внезапно преградив путь, нас останавливали стражники, выспрашивали о том, куда и зачем мы держим путь, дотошно и въедливо проверяли письмо, подтверждающее аудиенцию у императора. Наконец мы въехали на широкую подъездную дорогу. Далеко внизу простерлась Прага; словно узник сквозь зарешеченное оконце, смотрю я на вольный город. Мы на вершине горы, но я задыхаюсь, незримая рука сдавила горло; здесь, на вершине горы, чувствуешь себя как в душном подземелье!.. Прага окутана серебристой дымкой. Мглистая пелена тускло тлеет на солнце, сияющем высоко в небе. И вдруг в серовато-голубом мареве на том берегу вспыхивают серебряные искры — это стаи голубей взмыли в неподвижном воздухе, описали круг и снова скрылись за высокими башнями Тынского храма[166]… беззвучно… безжизненно… Но мне думается, эта стая голубей в небе над Прагой — доброе предзнаменование. На башне собора святого Николая[167] бьет девять, колоколу храма вторит резкий требовательный звон — где-то в крепости четко и быстро прозвенели куранты: поторопись, не то опоздаешь! Император славится своей страстью к всевозможным хронометрам, его день расписан с точностью до секунды. Не явишься вовремя — жди беды. До встречи с императором осталось ровно четверть часа, подсчитываю я.
Здесь, на вершине, пустить бы лошадей рысью, но на каждом шагу путь преграждают скрещенные алебарды — проверки, снова и снова проверки. Наконец копыта наших лошадей грохочут по мосту через Олений ров и мы въезжаем в тихий парк императора-анахорета.
Над кронами древних дубов показалась похожая на перевернувшуюся лодку тускло-зеленая медная крыша дворца Бельведер. Мы спешиваемся.
Мне сразу бросились в глаза рельефы на цоколе изящной лоджии с колоннадой. На одном — Самсон, раздирающий пасть льва, на другом — поединок Геракла с немейским львом[168]. Рудольф неспроста поставил этих грозных хищников на страже у входа в свой уединенный приют. Известно, что из всех зверей именно лев — любимец императора, Рудольф даже приручил, как обычную домашнюю собаку, могучего берберского льва и, говорят, любит попугать придворных, посмотреть, как они шарахаются, не помня себя от страха… Всюду пустынно, тишина. Нас не встречают? Уже раздается мелодичный звон, где-то в доме бьет четверть одиннадцатого. И здесь часы!
С последним ударом растворяется простая деревянная дверь. Седой слуга, молча поклонившись, знаком приглашает войти. Откуда ни возьмись, явились конюшие, увели лошадей. Мы входим в прохладный аванзал. Одуряюще пахнет камфарой — в этом длинном помещении устроен музей естественной истории и экспонатов хоть отбавляй. Кругом одна на другой громоздятся стеклянные витрины, внутри которых диковинные, экзотические предметы. Восковые персоны дикарей, замершие в самых неожиданных позах, оружие, громадные чучела зверей, различная утварь, флажки индейцев, флаги китайцев… — бесчисленное множество раритетов и диковин Старого и Нового Света. Лакей жестом просит нас обождать, мы останавливаемся перед невообразимо страшным чудищем — с сатанинской ухмылкой на нас глазеет дикарь, с головы до ног заросший косматой шерстью. У Келли дерзкой удали как не бывало, где-то глубоко под меховой шубейкой спрятался его задор. Он что-то шепчет о злых духах. Смешно! Этот балаганный шарлатан не боится ни Бога, ни черта, бесстрашно идет на сделки со своей совестью, а тут струхнул, увидев чучело гориллы.
Только подумал — и сам испуганно вздрогнул: из-за стеклянной витрины с обезьянами беззвучно выплывает черный призрак — высокая, худощавая фигура, желтые пальцы, придерживая на груди потертую мантию, беспокойно теребят вполне заметную под черными складками рукоять короткого кинжала; голова как у хищной птицы, бледное лицо, орлиный взгляд горящих желтых глаз… император!
Губы у него по-стариковски сморщенные, верхняя едва прикрывает беззубые десны, нижняя — отвисшая, тяжелая, лиловатого цвета — выпячена и опускается на волевой подбородок. Взгляд хищной птицы быстро скользит по нашим лицам. Император безмолвствует.