— Его величество император не пожелал ознакомиться с моими записками. Прежде ему угодно удостовериться в моем искусстве превращения металлов в золото. Императору нужен от меня способ получения философского камня. Посему его величество император, войдя в мои обстоятельства, согласится, что я не могу исполнить его волю, не получив каких-либо гарантий или заверений.
— Вам повелевает сам император! — возражает посланник.
— Сожалею. Однако и я вправе ставить условия.
— Вы противитесь высочайшей воле! Вас не страшит опала?
За дверью гремят по каменному полу железные доспехи.
— Имейте в виду, я подданный Великобритании. Баронет ее королевского величества Елизаветы! Императору вручено письмо моей государыни.
Тайный советник не прочь пойти на уступки. Угомонились и мечи с алебардами в передней.
Постыдный торг. Когда же я сообщу свои условия, спрашивает советник.
— После аудиенции у императора, о каковой снова прошу. Все будет зависеть от ее исхода. Решение приму, только самолично заручившись словом императора.
Тайный советник угрожает, торгуется, упрашивает. Его репутация висит на волоске. Он обещал императору притащить пугливого зайца прямиком к повару на кухню. А вместо зайца нарвался на зубастого волка.
Удачно, что дома нет Келли, трусливой душонки.
Посольство — тут тебе и мягкость шелка, и сталь меча — скачет восвояси, минует башню со знаменитыми на весь мир курантами и исчезает за углом ратуши.
Вот тут-то на площади появляется Келли — вышагивает точно цапля на болоте, сейчас, кажется, крыльями захлопает, да и взлетит. Разумеется, идет он со стороны веселых кварталов, где что ни дом — то дом публичный. В три прыжка одолев лестницу, врывается в мою комнату:
— Нас приглашает император?
— Приглашает, приглашает… В Далиборку особый билет пригласительный выправил нам. А может, в Олений ров, к своим ненаглядным мишкам, которых кормит мясом горе-алхимиков.
Келли побледнел.
— Измена?!
— Ничуть не бывало. Император всего лишь… хочет получить наши записи.
Келли топает ногами, словно раскапризничавшийся мальчонка.
— Никогда! Скорей я съем манускриптум святого Дунстана по примеру. апостола Иоанна, проглотившего на Патмосе книгу Откровения![169]
— А что, Келли, далеко ли ты продвинулся в чтении зашифрованной книги?
— Послезавтра Ангел даст ключ, он обещал.
Послезавтра!.. О, это вечно гложущее мой мозг, сосущее кровь «послезавтра»!
Мне снится…
Нет, я не сплю. Я иду по старым улочкам Праги, прохожу по крепостному валу, заросшему деревьями. Он ведет к Пороховой башне. Листва начала желтеть. Воздух прохладен. Верно, октябрь на исходе? Через ворота в башне прохожу на Цельтнергассе. Дальше надо пересечь Староместский рынок и спуститься к Старо-новой синагоге[170] и еврейской ратуше[171]. Я хочу, нет, я непременно должен увидеться с «высоким рабби» Лёвом, раввином-чародеем[172]. Недавно мы познакомились благодаря доброму гостеприимному доктору Гаеку и в беседе слегка коснулись некоторых тайн…
Чем ближе я к дому раввина, тем заметнее изменяется облик улиц и домов, однако изменения эти не результат случайного развития. Все как во сне, но то, что я вижу, не сон. То, что я вижу, наверное, видела Иоханна Фромм во время своих блужданий по Праге…
Иоханна Фромм? А кто это? Моя экономка, конечно! Как я мог забыть! Иоханна Фромм — моя помощница… Но ведь я — Джон Ди? И я, Джон Ди, иду к рабби Лёву, пражскому раввину и другу императора Рудольфа… Размышлять некогда — я уже вошел в почти пустую, с низким потолком комнату рабби. Мы беседуем. В помещении — лишь плетеное кресло и грубо сколоченный стол. Хозяин сидит, вернее, стоит, прислонясь к стене, в узкой и тесной нише, расположенной довольно высоко, — именно так стоят — или сидят? — мумии в катакомбах; взгляд рабби устремлен на каббалистическое «древо сефирот»[173], нарисованное мелом на противоположной стене. Когда я вошел, он не отвел взгляда от древа.
Плечи рабби сутулы. Не понять, что их пригнуло — старость, убелившая его главу, или низкий, почерневший от копоти потолок с громадными балками. В юности рабби, по-видимому, отличался исполинским ростом. Профиль хищной птицы и желтое лицо, покрытое густой путаной сетью морщин, живо напомнили мне ястребиные черты императора Рудольфа. Но у рабби птичья головка еще меньше, профиль еще резче. Крохотное, с кулак, личико с суровыми чертами древнего пророка под шапкой всклокоченных волос, переходящих в пышную бороду. Глубоко посаженные маленькие глазки задорно поблескивают из-под густых и широких белых бровей. Высокую, неимоверно худую фигуру облекает черный шелковый кафтан, который, сразу видно, тщательно чистят и берегут. Рабби сидит сгорбившись. Его руки и ноги непрестанно движутся, что, говорят, свойственно восточным евреям, ашкенази.
Мы беседуем о том, как мучительно труден путь человека к познанию божественных тайн и своего земного предназначения.
— Небеса надобно брать силою, — говорю я и напоминаю рабби о борьбе Иакова с ангелом[174].