Сутяга, сидя под дубом, облокотился на ствол и тихонько похрапывал. Голова ему упала на грудь, баранья шапка съехала низко на лоб.
— Где же тот шрам? — Неверующий Фома, который только что сам сказал, что Сутягу ранил тулуп, теперь с недоверием посмотрел на Цокала.
— Под шапкой, где же.
— Да ну.
— Гну! — Цокало сердито поцокал языком.
Сутяга от того тиканья перестал храпеть, но не проснулся.
Тем временем Захарко примоцовал раструб к дулу ружья и нацелился в ту сторону, откуда они приехали. И тут он увидел Козуба, который караулил под лесом, а теперь погонял сюда.
— Бричка! — воскликнул Козуб, так натянув повод, что его лошадь стала цапки.
Даже Сутяга моментально вскочил на ноги, как будто то не он похрапывал под дубком, а его баранья шапка.
— Козырная? — спокойно спросил Ворон.
— Не знаю, но едут со стороны Каменки на Жаботин.
— За мной! — вскочил на коня атаман и вскоре остановился за рассоховатым дубом. Отсель была видна бричка, в которой сидели трое мужчин. Один во френче, второй в светленьком пыльнике, а третий… третьей была женщина, только облеченная по-мужски.
Расспросить у этих путников, кто они и что, было не с руки. Вот так налететь из леса — рискованно. Возвысят стрельбу, огрызнутся гранатами. Достать пулей отсюда? А вдруг это наши переоделись.
Бричка, покачиваясь на рессорах, приближалась. Казаки с нетерпением ждали команды.
— Позвольте, господин атаман, я забалтываю их, — тихо отозвался Василинка.
Ворон с удивлением оглянулся на парня. Василинка угадал его мысль.
— Только же смотри там… Не горячись.
Василинка мигом соскочил с лошади, бросил на землю свою шапку-кубанку, снял с себя кулич с кобурой, потом положил за пазуху «гусиное яйце» — круглую ребристую гранату — и, став теперь не партизаном, а пастушком, на волнке задумался: ничего ли он не забыл? Нагнулся и подобрал сухой дубовый посох.
— Он что, будет лупить их? — удивился Неверующий Фома.
Но ему никто не ответил. Василинка уже бежал через поле к бричке и, вымахивая дубовым бучком, орал как на пожар.
— Стойте! Стойте, там в деревне банда!
Его услышали, все трое повернули головы в Василинку, да, видно, ничего не второпали, потому что бричка катилась дальше.
— Назад! Обратно! Там полно банды! — закричал Василинка, добегая до брички и показывая бучком в сторону Жаботина. — Разгромили радкоп, сожгли сельсовет, вырезали комезу[52]!
— Да что ты гавариш? — сумелся гладкий человек во френче. — Какая банда? Аткуда?
— Не знаю откуда, а только дядя Йван послал меня в Михайловку пересказать, потому что они сокрушили и тилифона, и моего папу убили… — Василинка из распуки заплакал. Слезы нарядки катились по его щекам и не давали толком разглядеться на красивую тетю в кожаной фуражке, такую почтенную и пышную, словно она была здесь старше над мужчинами и меньше всех испугалась того, что произошло в Жаботине.
— Сколько их? — спросил «погонщик», потянув вожжи на себя.
— Бага-а-ато, — всхлипнул Василинка.
— Пагаде, мальчик, не плачь, успокойся, — сказала красивая тётя, глядя на Василинку большими чёрными глазами. — Ты хочешь сказать, что бандиты да сех пор в селе?
— А где же?! — сердито воскликнул Василинка. Его разозлило, что эта чекистская улыбюха была так красива и что она назвала его «мальчиком». — Посмотрите, что они со мной сделали! — Бросив палку на землю, Василинка расхристал грудь и выхватил из пазухи «гусиное яйце». — Руки вверх, потому что здесь вам и смерть!
Все трое оторопели, забыв, где у них руки. Может бы, который-то еще шарпнулся к револьверу, но Василинка так «замкнул» пальца на кольце гранаты, что если бы даже падал мертвый, то «гусиное яйцо» зосталось бы в одной руке, а чека во второй. Первым его послушался гладун во френче, затем, выпустив вожжи, поднял руки «погонщик». Глядя на них, кожаная красавица презрительно фыркнула и, словно играясь, сделала то же самое.
[52] Комеза — так в народе называли комнезам.