Он приехал к нам, как настоящий казак, на ухоженном чалом коне, при оружии, в завеликой полосовой шапке-кубанке с кожаным верхом, которая часто съезжала ему на глаза. Василинка был незаменимым для нас разведчиком и вестовым, мог продвинуть своего интересного носа в самую маленькую лазейку. Бедясь, что «у него, бедного, украли корову», или «напитывая работу», он смело, да еще и с претензией, заходил в любое советское учреждение, на сахарную или железнодорожную станцию и выведывал все, что надо. А когда уже заходил слишком далеко, то вместо того, чтобы арестовать понозу, от него просто отмахивались: «Ану, сапляк, праваливай атседа».
На этот раз Василинка тоже повернулся к нам не только на лошади и в кубанке, но и со списком коммунаровских кооперативов и графиком движения поездов на перегонах Цветково — Шпола — Сигнаевка — Христиновка — Завадинцы.
Еще в марте мы без труда взяли кассы Лебединского и Носачевского кооперативов, а в начале апреля под Шполой и Сигнаевкой перепинили два поезда, где в почтовых вагонах нашлось немало путного крама. Особенно нам понадобился лантух синих диагоналевых галифе с красными кантами (к сожалению, до них не было кителей), предназначенных для какого-то милицейского отдела, но мои ребята уже так обносились, что милиционеры пусть прощают.
Не повезло нам в Шполе, когда ночью проверяли почтовое отделение. Чтобы отвлечь внимание, Сутяга с Козубом сначала зажгли пристанционные склады. Пока туда вместе с пожарными сбегалась вся оружная челядь, мы наводили порядок на почте.
Реквизировали кассу, уничтожили телефонно-телеграфную утварь и, пустив петуха, побежали к берегу Шполки, где нас поджидали Фершал с Ладымом, держа наготове лошадей. Вдруг позади грянуло. Охранник, который спрятался где-то в чулане, теперь, задыхаясь от дыма, выскочил на улицу и зопалу выстрелил нам вслед. Пальнул наугад, да иногда глупая пуля попадает точнее, чем прицельная. Вьюн, бежавший впереди, сбросил руками вверх, словно поскользнулся. Я знал этот взмах руками. Видел его не единожды. Не пожалел гранаты и пожбурил её туда, зведкиля раздался выстрел — при свете пожара увидел, как крутилась кверху ногами раскаряковатая фигура.
Вьюн упал навзничь на влажную весеннюю землю. Опустившись на колено, я преклонился над ним. Вьюн смотрел на меня широко открытыми глазами.
— Так легла карта, господин атаман, — сказал он. — Все правильно… Прощайте…
Вьюн все еще смотрел на меня, но я видел, что глаза его безжизненны. Провёл ладонью по его векам. Потом взял, мертвого, на руки и быстро пошел к берегу.
Мы похоронили Вьюна во рву под Шполянским лесом. Я достал из кобуры китайку, которую всегда имел при себе, разорвал пополам и покрыл ему глаза. Тело засыпали землей, сверху положили ветви.
Ночной лес пахнул рястом.
Сели на лошадей. Все, кроме Козуба. Он остался один на сам с товарищем. Когда нас догнал, я протянул ему «штаер».
— Почему мне? — сник Козуб.
— Ты знаешь, — сказал я.
А через два дня на Лебединский лес подвинула облава. Получается, мы все-таки хорошо насолили коммуне. Еще утром примчались Бегу и Василинка, которые караулили в разъезде, и сообщили, что в нашу сторону движется около сотни человек. Впереди по широкой скамье идут крестьяне-ответчики, а вслед за ними сунет милиция и, видно из всего, ударная группа ББ.
Я постановил собрать все свое добро и отойти в Графский лес.
Да на следующее утро мы увидели, что преследователи не угомонились. Пересидев ночь на хуторах Богуновых, они подвинули уже на Графский. Пришлось перескочить под Капитановку.
На лошадях мы могли их водить за нос сколько угодно, но все это мне не нравилось. Вурдалака предлагал зайти нахабам в тыл и, не трогая заложников, растолочь чекистов. Такая дерзкая мысль меня и самого наведывала, однако пришлось ее отбросить: в таком бою избирательными жертвами не обойдешься. Все показывало на то, что пора переходить в более дальние края. Иначе они од нас не отстанутся. К тому же я ужасно соскучился по Холодному Яру. Как он там? Или жевриет еще огонь хотя бы в его пещерах? Стреним ли там кого-нибудь из казаков-осташенцев?
Я был уверен, что да. Но и понятия не мог предположить, что в Холодном Яру на встречу меня позовет… атаман Веремий.
2
Перед тем, как отойти к Холодному Яру, атаман написал домой письмо и попросил Василинку доправить его до Товмача.
3
Уже ближе к Холодному Яру они, чтобы запастись провиантом и табаком, разгромили ночью гамазей в Михайловке, потом, еще не остыв, заскочили в Жаботин и сделали ревизию в потребительской кооперации — прихватили муки, крупов, сахара, спичек, махорки, а Захарко нащупал в темноте самого настоящего граммофона и, не долго думая, оторвал од него раструб. Где-то слышал, что как подгонять эту огромную воронку к дулу, то выстрел получается как из пушки.
От Жаботина до Холодного Яра было три скока лошадью, и ещё на рассвете они нырнули в дубину, где тут же, почти на опушке леса, решили передохнуть. Кроме того, Ворон хотел разглядеть, чем дышит эта мисцина, не будет ли какого-то движения им вдогонку со стороны Жаботина, который раньше всегда кишел «червонцами».
Как будто ни — мисцина дышала спокойствием, дубовой терпкостью и медвежьим луком, который разросся здесь целыми коврами. В апреле Холодный Яр плотно покрывался зарослями барвинка и медвежьего лука — хоть косой косы. Ее лапатыми стеблями всегда можно было подкрепиться, если ты, конечно, не собирался ни с кем целоваться, потому что хотя и называлось это растение луком, а пахла все-таки чесноком. Видно, медведи здесь что-то напутали.
Особенно упорно пасся в тех зарослях Ходя. Он запихивал левурду в рот целыми пучками, порой путая её с такими же лапатыми листьями ландыша.
На этот раз никто из них к девушкам не собирался, и они вкус позавтракали салом с медвежьим луком. Закурив «свеженькой» махорки, с интересом наблюдали, как Захарко примерил к ружью воронку граммофона.
— Ну, хорошо, — сказал его брат Бегу, — прицепить ты ее прицепишь, тут большого ума не надо. Но как же ты будешь целиться, голова твоя и два уха? Эта же воронка и мушку заслонит, и того, в кого будешь стрелять.
— Не беда, — сморгнул носом Захарко. — Это только для того, чтобы кого-то напугать. Вот подвинет на нас красная банда, а тут ей навстречу — бабах! — пушка.
— Э, напугаешь, — не поверил ему Неверующий Фома. — Как одирвется та воронка да как даст тебе по черепку, то будешь знать. Спроси вон у Сутяги, как ему было оторвало тулупа от «люйса».
— А что тут спрашивать? До сих пор рубец на лбу, — сказал Цокало, и все посмотрели на Сутягу, как будто никогда не видели того шрама.