Гамалий, Метель… так могли обкрутить только свои. Перекинчики.
Даже тогда, когда я выслал связь к Звенигородке (мы еще имели информаторов в советских учреждениях) и узнал, что тех двух ублюдков также скрутили и повезли вместе со всеми на Киев, у меня не оставалось малейшего сомнения, что это вышколенные из наших бывших солдат ренегаты, настолько законспирированные, что даже те, кто вязал леших, не знали, который среди них «бандит», а который чекист. В Звенигородке, разумеется, не было генерала Гулого (да и откуда бы он там взялся?), никто не слышал о полковнике Ступницком, их имена провокаторы использовали как приманку.
Теперь я картал себя, что не застрелил «сотника Вьюгу» в тот последний день, когда он приехал к нам с Гордиенко и Середой, чтобы отправляться на Звенигородку. Да, не было у меня полнейшей определённости в измене, колебался, конечно же, и я (как же трудно бороться с облудой, если она греет твою последнюю надинку!), да только выстрел в пригладанца ещё мог остановить атаманов перед роковым шагом. И пусть бы тогда меня судили, пусть бы объявили вне закона, да через день-другой открылась бы правда и мы бы еще многое спасли, вернули по-своему. А так все пошло кувырком.
Не чудо, что всякий, кто имел возможность, теперь искал спасительной тропы из леса. Я относился к этому с пониманием, помогал ребятам документами и деньгами, однако роспуска отряда не оглашал.
Борьба захлебнулась, но, пусть там что, должна была иметь продолжение. Из последних сил, из последнего зубовного скрежета. Ибо никакая катастрофа не ставит крест на цели.
А что касается меня самого, то я действительно скрежетал зубами и мог бы промахнуться от отчаяния и упреков совести, если бы не имел кучу навальных гризот. Покидая Черный лес (ктозна, что они надумают после того, как столько всего здесь разнюхали), я думал, как отомстить за «атаманский совет». Если нет надежды на победу, то зостается еще стремление к мести. Стремление, которым горели все казаки, большинство из них оно и привело в лес. Так что нужно было поквитаться с врагом, напомнить о себе и заодно показать ребятам, что опускать руки еще рано.
Кроме того, пришло время позаботиться о Тине. Та же Звенигородская связь сообщила, что она также была в уездном списке «искренних». Под большевистским подозрением ходили чуть ли не все учителя и просвитяне, а для Тины, думаю, достаточно было спектакля на Лебединской сахароварне, чтобы попасть в черный реестр. Ее пока не трогали, да было понятно, что рано или поздно это произойдет. Тину не арестовали из какого-то особого умысла, — возможно, потому, что на свободе до сих пор гулял… Чёрный Ворон, и они знали о нашей близости.
Хотя и здесь, в своем самом искреннем желании помочь Тени выбраться за границу, я повел себя так, как будто делал это с нижним мнением. Потому что, уговаривая Тину «перескочить Збруч» (помнишь, ты сама этого хотела?), накинул ей еще и малого Ярка. Во-первых, у ребенка теперь будет мамочка, а во-вторых, мне казалось, что такой далекий и непростой путь легче пройти с младенцем, чем без него.
— А ты? — спросила Тина.
Мы разговаривали в доме отца Алексея, через которого я позвал ее на встречу, и он, добрая душа, сам предложил, лишь бы мы сошлись у него. Осенние ночи были уже холодные, поэтому я пристал по его приглашению, хотя знал, что это рискованно — за усадьбой подножника могли присматривать. Да я полагался на родную тетушку ночь, которая все скроет от постороннего глаза. Что тут говорить, ночью даже пуля безопаснее. Главное, что я доверял панотцу Алексею, который, несомненно, также был в чекистском списке «искренних».
Трудно поверить, что после стольких амнестий и предательств большевики не узнали об освящении оружия, которое он отправил в Лебединском лесу весной 1920-го. До сих пор чувствую на своих щеках прохладные капли из его замашнего крапила. Положив перед собой ружья, пулеметы, пистоли, гранаты, опустившись на правое колено, а на левом держа обнаженные сабли, мы поклялись употреблять оружие только супроты врага-супостата, и барышень Алексей, благословляя нас, дужо и вдохновенно, словно булавой, взмахивал крапилом, приговаривая: «Сгинут наши вороженьки, как роса на солнце!», — острые брызги чвехали нас по лицам, мы возводили глаза к небу, к солнцу и верили, что так оно будет.
Да даже без того освящения отец Алексей, сей неугомонный ревнитель недавно разрешенной украинской автокефалии, натворил столько «грехов», что их хватит на триста арестов. Даже его светская жизнь так бесила местных большевиков-комнезамовцев и ярых комсомолят, что они строчили доносы в Черкасский уездный церковный совет, требуя не только освободить «петлюровского священника», но и лишить его сана за разгульное обращение на глазах у общины. Надо сказать, что барышень Алексей жил с односельчанами душа в душу, мог в их группе задымить люлечкой, выпить рюмку, к нему первому шли на совет, приглашали в кумы, на свадьбу, а порой барышень и у себя дома устраивал такие вечерницы, что пение не утихали в третьи петухи. Все замирали, когда он садился за пианино и густым бархатным подбаском заводил песню о двух влюблённых голубочках, а щупленькая паниматка Алёнка (так он её называл) приобщалась к нему таким ангельским голосочком, что некоторые не сдерживали слёз.
Однако безбожники и деревенская босячня дотлались до того, что власти решили переизбрать священника. Вот тогда-то община и стала горой при отце Алексее. Собрание прихожан дало одкоша уездному церковному совету и, переизбрав священника Ставинского на очередной срок, ещё и постановили выявить и наказать анцихристов, писавших на него клевету. Так что отец Алексей еще сильнее укрепился в своем авторитете, его казацкая черепьяная люлечка и дальше дымила в мужском обществе, на крестинах и свадьбах он первым поднимал рюмку за здоровье младенца или молодых, летними повечериями из приоткрытого окна его горницы слышались упругие аккорды пианино, доколе до одного позднего вечера в то окно не влетела граната. Отец Алексей, который как раз наигрывал в две руки с паниматкой Шуберта, услышал, как звякнула оконное стекло и на пол упала цилиндрическая штукенция с длинной, как чурка, ручкой, он как-то так косо взглянул на нее, а потом, не колеблясь, упал, накрыл ту бомбу собой, спасая паниматку Леночку. Паниматка же Аленка, не разобрав, что оно и к чему, и себе едва не упала на отца Алексея, почти легла на него сверху, присматриваясь, какой лих час им бросил, но, видно, они оба ходили все-таки под Богом, потому что граната не взорвалась. Отец Алексей медленно встал, как-то так молбы аж разочарованно посмотрел на бракованную бомбу, брезгливо взял ее за «цурку» и выбросил обратно в окно, а сам снова сел за пианино доигрывать Шуберта.
Пианино стояло в горнице, которую отец Алексей отвел нам с Тиной для ночного свидания, теперь здесь окна были закрыты знадвора ставнями, а изнутри плотно запнуты зелеными гардинами, так что мы могли даже засветить керосиновую лампу. Хотя, пристроившись на широкой отоманке, покрытой таким же зеленым, как и гардины, рипсом, мы разглядывали друг друга больше на ощупь, разглядывали долго и жадно, сбрасывая с себя одежду, потому что от изразцовой печки сходило такое тепло, что у меня кружилась голова. Я давно не был в таком тепле и уюте, отец Алексей это знал и, искренняя душа, изрядно натопил печку, сделал все, лишь бы нам было у него удобно и уютно. На столе, застеленном белой скатеркой, стояла карафка полыновки, бутылка красного вина, в паре с паляницей лежал кусок доброй солонины, стоял еще горшок с печеней и — откуда отец Алексей знал мои капризы? — кулек непочатой ряженки, затянутой сверху аппетитной брунатной коркой.
Да пока нам было не до трапезы. Мы жадно лакомились друг другом, мы были ненасытными в ласках и поцелуях, — Господи, кто придумал это чудо, целунок, это чудное прикосновение и скрещение уст, переходящее в сластное слияние двух человеческих тел, в смешение их крови и безрассудных душ. Скажу по правде, что после нашей любви на Лящевом хуторе я и в мысли не имел другой женщины, да и то раевание было так давно, что сейчас я овладел Тиной молбы впервые, словно никогда раньше не видел ее наготы, — вот она только что сошла с доспелой вишни, девочка, которая также тиль-тиль созрела к женщине и сошла в мое объятие, открывая чар отдельного мира со своими холмами, лесами, долинами, ровчачками, озерами… Это было такое счастье, что я встал на колени, опустился на колени на пол, а Тину подвел на отоманке лицом к себе, взял за ягодицы и легонько притащил к себе так, что ее ложесна открылись мне во всей своей вольгости и щедрости, — мы подались друг другу навстречу, захлебываясь душераздирающей радостью.
Кто-то невидимый коснулся клавишей пианино, или, может, оно само отозвалось на вопль моей сладкой птички.
— А ты? — спросила Тина.
— Я переведу вас через границу и вернусь обратно. Потом найду тебя, — сказал я, избегая ее взгляда.
— Потом — это когда?
— Давай подужинаем? — я прихлопнул ее, коснулся губами волос, пахнущих сухой травой и парным молоком.
— Потом — это когда? — с прижимом повторила она.
Я все-таки немного твердоголовый, то Евдося правду обо мне говорила, потому что и теперь долго не знал, что ответить. Но сказал по искренности:
— Когда смогу.
— Если ты потерпаешь за ребенка, то я присмотрю за ним и здесь, — вещала Тина. — Это будет наш ребенок.
— А когда спросят где ты ее взяла? Скажешь, бусол принес?
— Скажу, что принес черный ворон в клюве, — грустно всохнулась она. — Не волнуйся, что-нибудь придумаю.
— Тино, я думаю за вас обоих.
— Может, твой страх напрасен и все… еще изменится?
— Что изменится?
— Не знаю.