— Вот дело, — сказал Загородний.
Гамалий достал из кармашка командирских часов с компасом на откидной крышке.
— Ну, с Богом!
Поблагодарив мельникова за хлеб-соль, они вёльнича поехали к средокрестию местечка. Промынули цирюльню Боруха, бакалейную лавку Лихтера, где теперь уже находилась кооперация, гимназию, в которой Черный Ворон когда-то вел переговоры с Дыбенко и Кузякиным.
Наконец подъехали к заезду Винокура, где и должно было состояться собрание волостных военкомов, а на самом деле — главный атаманский совет.
У коновязи было уже припнуто с десяток разномастных лошадей (здесь нашлось место и их), на крыльце покуривало несколько таких, как и они, военников, которые с интересом приглядывались к пришельцам, пытаясь хотя бы которого-то из них опознать.
Загородний с Голиком-Железняком тоже повели по курильщикам глазами, не топчется ли здесь Звенигородский атаман Гонта-Февраль, не подоспел ли из городищенских лесов Антин Грозный, заступивший погибшего Трофима Голого, не опередивший ли их Черный Ворон, которого вчера укусил глупый слепень, а сегодня атаман мог вынырнуть здесь из-под земли.
Нет, вроде никого знакомого они не увидели, но и эти ребята, стоявшие на крыльце, были свои — они дружно поздоровались, заговорщицки поглядывая на атаманов. Ларион с Мефодием охотно подымили бы круг них табачком, если бы Гамалий не предупредил, что сперва надо зайти и вызваться о своём приезде. А уже потом — пожалуйста, знакомьтесь, кто с кем хочет.
К тому же Загороднему страх как кортело быстрее увидеть Гулого, на которого он возлагал наибольшую надежду.
Гамалий приоткрыл дверь, вежливо пропуская атаманов впереди себя, Загородний первым ступил через порог, и тут, в сенешних тенявах, не успел даже клипнуть, как плоские тиски обхватили его руки, ноги, плечи, сдавили шею; зашедшего вторым Голика-Железняка видно, не сумели скрутить вот так, в одно мгновение, потому что он ещё успел выстрелить с нагана, хотел, одчаяка, пустить пулю себе в висок, но кто-то — костиль ему в гузно! — ухватил за руку и выстрел вышел слепым, пуля попала в потолок, а на него, на тощего, как лестница, Мефодя со всех сторон навалилось столько мерзости, что он больше не мог шелохнуться.
— И ты, Гамалия, с ними?! — вздушенным голосом выкрикнул Загородний.
Да ответа не услышал.
Из шифрограммы Полномочного представителя ГПУ на Правобережной Украине Ефима Евдокимова от 29 июня 1922 года, № 3/479:
Из шифрограммы Полномочного представителя ГПУ на Правобережной Украине Ефима Евдокимова от 25 сентября 1922 года:
Из шифрограммы Полномочного представителя ГПУ на Правобережной Украине Ефима Евдокимова от 29 сентября 1922 года:
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
1
Вечером Евдося выкупала ребёнка, облекла его в чистенькую льлю, которую сама сшила из мануфактурной басни, напоила козьим молоком, разведённым настоем парила и мелиссы, и вложила в твёрдую деревянную кровать, на которой спала и сама.
Евдоси страшно нравился этот мальчик, который рос, словно огурчик, не по дням, а по часам, вместо того чтобы плакать он только тихонько порыпывал или агукал, не капризничал даже тогда, когда резался первый зубчик; однажды он ухватил Евдосю за палец и потащил его себе в рот, она догадалась, что у ребенка ятрятся десны, и неожиданно даже для себя самой додумалась до такого, что ей стало немножко стыдно. Но отказаться от своего намерения Евдося уже не могла, так что, стесняясь и одновременно испытывая в том стыде греховное наслаждение, она расстегнула на груди кофтину, обнажила пруглую, ещё никогда не касаемую детскими устами грудь, намазала сосок мёдом и дала малышке, жадно начавшей сосать Евдосю, приятно кусая её пораз приобретенную диечку. Вот так она и спала с Ярком целую ночь, тамируя боль в ее деснах и капризничая в себе доселе незнаемый зуд материнства. Она слегка касалась детского тельца, разглядывала пучками пальцев личико, ушки, уже длинненького шелковистого хохолка, разглядывала и видела все, что хотела, потому что Евдося не была такой слепой, как то выдавалось со стороны.
Она вродилась зрячей, несколько месяцев наряжала и запоминала этот мир глазами, а потом случилась беда. Ее мамочка, покойная гадалка Перчица, уложила ребенка спать в затенении под расцветшей липой, чтобы Евдося набиралась силы и здоровья, а получилось наизнанку — хоть какая была мудрая отунка Перчица, да, вишь, где-то загоялась и не догледела: жгучее солнце после полудня так повернуло, что ударило ребенку в глаза и сожгло зрение. Теперь Евдося помнила белый мир глазами малять, может, вот такого карапуза, как этот Ярко, что мог бы стать ее глазами, ее чудом и счастьем, если бы карта выпала так, как того хотела Евдося. Тогда бы она зачала новый отсчет своей жизни, зачала бы ее с молодой душой, обновленным сердцем и звездными глазами вот этого дитяты, к которому прикипела всеньким естеством.
Если бы же… если бы же его оставили ей навсегда. Да сколько ни бросала Евдося на карты (каждую из них давно слышала на ощупь), сколько не вглядывалась пучками в их немолую масть, ее мальчику, еще не умевшему ходить, выпадала дальняя дорога. Он еще только научился держать на вязах головку, научился немножко сидеть и произносить «ма-ма», а уже должен был трогаться в такую дальнюю дорогу, которой не видно было конца.
И сейчас, усыпив ребенка, она снова раскинула пухлую колоду карт, таких затертых, что на них и зрячий ничего не угледел бы, разложила их и уже в очередной раз увидела дорогу, а потом даже услышала стук лошадиных копыт, который приближался сюда, к Ирдынским болетам, — Евдося слышала его не на слух, а опять-таки пучками пальцев, у которых тот стук покалывал иголочками.
Она разоложила карты на Чёрного Ворона, и жалка темень, коснувшись её пучек, подступила к самому сердцу.
Спаси и уведи, Господи…
Евдося подошла в угол к божнице, опустилась на колени и стала молиться.
2
Никто не знает, где и когда судьба пошлет ему самые счастливые дни, а я знал: вот они сейчас впереди, почти две недели, которые я проведу с любимой женщиной. Господи, это же так много! Изо дня в день мы будем рядом, будем вместе по ночам, я буду смотреть, как она спит, дышит, как улыбается, говорит, как пеленает ребенка…
Я вывезу ее с Веремиевым сыном из этого ада, оставлю их там, в безопасности, а сам вернусь обратно и буду пробовать в лесу до тех пор, пока со мной будет хоть один казак. А потом… если судьбы пожелается меня уберечь (всякие чудеса бывают на свете), я найду их, клянусь Богом, найду, и мы начнем новую жизнь там, куда я пойду не с чужим именем и позором, а с легендой.
После того как атаманы не вернулись из Звенигородки, волна арестов прокатилась по всему нашему краю — сотни подпольщиков и подозреваемых в искренности[44] был арестован в Чигирине, Елисаветграде, Шполе, Черкассах, Смеле, Звенигородке, во многих местечках и деревнях. Я и понятия не предполагал, что кого-то из них мог пригладать Загородний, Гупало или Зализняк, здесь было совершенно очевидно, что это следствие каиновых деяний Гамалия и Втершихся в доверие заполье Вьюга. И этот ковар им удался не столько из-за нашей легковерности или опрометчивости, сколько из-за… преступной пассивности зарубежного провода.
[44] Чекисты, русские и покручи тогда, как и теперь, презрительно называли украинских патриотов «искренними». Даже чекистская операция по ликвидации холодноярского подполья носила циничное кодовое название «Щирые».