— А так! — он взял за ствол молоденькую ольху и вырвал ее с корнями.
— Нет на тебя Василия Чучупаки, — рассмеялся Ларион. — Дал бы он тебе двадцать шомполей за изуродованное дерево.
— Нет, — сказал Ворон. — Как сожаление, что с нами нет Василия… А у меня, Ларик, будет к тебе просьба. Хочу отлучиться дней на три.
— Дела сердечные? — прискалил глаз Загородний.
— Нет, у меня есть работа по ту сторону Холодного Яра.
— Едь. Только не заставишь себя ждать.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
1
Старшая сестра Прокопа Квочки не хотела отдавать дитя, мол, как же я буду без него, оно же теперь как свое, сиську у меня брало, дети к нему привыкли, нет, пусть остается у нас, а там будет видно, однако Вовкулака покачал головой: спасибо тебе, сестра, за благость и душу правдивую, но меня послали забрать Ярка, и тут ещё и муж её, шугер Прокопа Квочки, сказал, что он тоже привык к ребёнку и готов взять его за родной, но, женщина, одумайся, тут не нам с тобой решать.
Квоччина сестра, плача, снарядила Вовкулаку с ребёнком в дорогу — замотала Ярка в чистую пелёнку, затем завязала в шерстяной платок так, что Вовкулака мог выцепить ребёнка на шею и везти его, как в колыбели, дала бутылочку молока, которого уцедила из своей груди, и вся семья провела Вовкулаку с Яркой за ворота.
Старый черный ворон созерцал то слезное провожение с высоты осокора, и хотя его крылья были уже не те, что когда-то, он все-таки проследил, куда Вовкулака поехал дальше, проследил и увидел, как тот у Ирдынских болот передал ребенка Черному Ворону.
Там, на болотах, атаман отправился по просёлочной дороге, что его среди нетечи-трясины мог нащупать копытами только Мудей, поехал, конечно же, к слепой Евдосе, встал перед ней и попросил: возьми, Евдосю, это дитя на определённое время, ибо только ты за ним сможешь присмотреть, уберечь от лихих людей, болезней и напасти.
На улице уже поночило, но слепая Евдося светлая не зажигала, зато лампадка горела у божницы, и в ее отсветах Ворон видел, что Евдося, слушая его, улыбается сама к себе невидящими глазами, аж тут дитя как-то так тихо и нехотя зарыпело, будто ленилось плакать, но хотело напомнить о себе.
— Дай же я его хоть увижу, — она забрала у Ворона ребенка, раскушкала его на кровати, а потом ощупала с ног до головы. — Моцарь!
— Моцарь-то моцарь, но еще манюне, — сказал Ворон, удивляясь, как ребенок притихнул возле Евдоси. — У тебя коза доится?
— Хочешь ряженки? — Она помнила его прихоти.
— Хочу. Но я спрашиваю за молоко для ребенка.
— За ребенка не горюй. А если хочешь ряженки, то ночуй у меня. Сделаю тебе и ряженки, и масла такого, что потом себя не узнаешь.
— Разве из козьего молока бьют масло?
— С таким казаком, как ты, и из козлина бьют, — заулыбалась Евдося. — Зоставайся, хоть искупаю тебя, бродягу твердоголового. Ты ведь любишь, как я тебя купаю?
Где-то из далины на него снова войнуло дикой орхидеей, понтийской азалией, кадилом душистым… Ворон услышал этот горько-сладкий повел, как только въехал на мочаре, тянувшиеся вдоль речушки Ирдынь, но долго не мог понять, что это за воодушевленность такая хорошая, и уж теперь догадался: орхидея, кадило и азалия зацветали на островках среди багон, которые никогда не замерзали.
— Люблю, — согласился он. — Но сейчас ещё та пора, когда можно и в Тясмине искупаться.
— Можно, — сказала Евдося. — Твоему жеребцу. И то, если он в миле.
— А Дося давно наведывалась? — спросил Ворон, пропуская Евдосину булавку мимо ушей.
— Давно. Говорила, как отвоевается, то пострижется в монахини.
— Это же чего?
— Из-за тебя, твердоголового.
— Ну, не с Досиной косой идти на постриг, — сказал Ворон.
— Она так привыкла к Мотриному монастырю, что может пойти туда и в послушнице. Я слышала, что после того разбоя обитель немного ожила, вновь принимает насельниц.
— Такой, как была, «Мотря»[43] больше никогда не будет.
[43] Имеется в виду Свято-Троицкий Мотронинский монастырь (Мотренинский монастырь) — православный монастырь в Черкасской области Украины. Расположен в Холодном Яру на месте древнерусского городища и еще более древних скифских поселений (сохранились скифские валы).