3
Через пять дней Вовкулака, Ходя и Бежу вернулись в Чёрный лес и нашли Чёрного Ворона в другом месте, правда, тоже на полянке, на той же бэкэше, с тем же записной книжкой, в которой он лёжа что-то кружев карандашом, только на этот раз держал карандаша в правой руке. Увидев казаков, Ворон свёлся на уровне, и Вовкулака употребил, что атаман уже без перевязи, десница его выздоровела, он вылюдел даже с лица, а Ворон заметил, что парни в добром юморе, видно, всё-таки сделали что-то путное. Правда, лошадей загнали к белой пене, а сами нивроку, светят к нему пятнышками глаз на черных, как зажаренные горшки, физиономиях.
Вурдалака держал в мешке немалого арбуза, и Ворон ждал, что он сейчас прицепится со своим угощением (думает, что всякая красная столовая обогащает кровь), а если Вовкулака это сделает раньше, чем расскажет об их странствиях, Ворон сокрушит того арбуза о его головешку.
Однако Вовкулацы стачило ума начать с того, что надо, хотя зашел он так издалека (как они выехали, где ночевали, кого встречали), что Ворон его перебил:
— Так вы нашли тех «дайошей» или нет?
— Всегда, атаман, сперва послушай обо всем по порядку, ибо я забуду главное сказать, — виновно заклепал Вовкулака и снова завел, как они везде спрашивали-распрашивали, никто ли не видел таких и таких, — нет, не видели и не слышали, — доколе не доехали до Веремиева деревни, и вот там такое и такое случилось; Ворон, услышав ту страшную новость, конечно, уже не перебивал Вовкулаку, и тот теперь раскалывал в мысле, как сам хотел, пока не доболтался до того, что именно малый Веремейчик-Ярко и вывел их на банду «дайошей». Вот как бывает в жизни, удивлялся Вовкулака, это же надо, как оно порой совпадает, философствовал он и так долго разводился о силе провидения, что даже Бегу не выдержал и вставил своего гривеника:
— Тогда мы побежали на Деменке, прибегаем, стали под лесом, разнюхали, и Вовкулака пошел в дом, чтобы сперва договориться за ребенка, а я побежал…
— Цить! — грянул Вовкулака на Бегу, аж тот голову втянул в плечи. — Молчи, когда тебя не спрашивают. Это тебе не Хранция!
И Вовкулака повёл далее о том, как они заехали с той стороны Холодного Яра на Лубенецкий хутор у деревни Деменцы, откуда родом Прокопко Квочка, а там же на хуторе — его старшая сестра; с мужем, у них детей целая куча, одно от другого меньше, Вовкулака у них когда-то гостил вместе с Квочкой, видел ту мелкоту, из-за которой муж Квоччиной сестры и в лешие не пошёл, хоть ему в лесу было бы лучше, чем на месте; так что Вовкулака подумал, что когда ещё одного ребеночка ввергнуть в этот табунец малышки, то оно и незаметно будет, пусть и этого пуцверинка водит-глядит Квочка, сестра Прокопка.
Он составил ребят с ребёнком на опушке леса, а сам пошёл в Квоччину избу, чтобы сперва разведать, что там делается, или никого чужого черти не принесли, — нет, не принесли; Вовкулаку сразу узнали, муж Квоччиной сестры как раз возился круг хлева, а угледев Вовкулаку, бросил вилы, завёл его в дом, где аж кишело детворы, которая, увидев страшного дядю, тут же сыпнула к маминой юбке; Прокопчиковая сестра сидела на кровати и именно кормила из сиськи ребенка, она обрадовалась Вовкулаке и даже не думала прятать от него полную, налитую молоком грудь, такую белую, аж голубую, а обрадовалась, потому что думала расспросить его за брата, что уже год не появлялся домой, и никто не знал, жив ли он хоть.
Не знал этого и Вовкулака, потому что тоже не видел Прокопко сверхтогда, как они — помнишь, атаман? — позапрошлой осенью сошлись воедино с атаманом Деркачем и вытолкли сотню «червонцев» в Жаботине, вот тогда же Вовкулака и подружился с Квочкой, воевавшим у Деркача, и одной ночью они вместе заглянули к сестре на хутор. Вурдалака знал, что прошлым летом Деркач со многими казаками поддался на амнестию, может, среди них был и Прокопко, кто его знает, да разве сейчас об этом рассуждать? — и Вовкулака тут же рассказал Квоччиной сестре и её мужу, с чем пришёл: не взяли бы они к себе детка хотя бы на неделю-другую, пока ему подыщут надёжное место?
Сестра, утерев слезу за Аннусей, сказала: неси, да мерщей, оно же там, бедное, голодное, а муж её как-то так покачал головой, замялся: это же того ребёнка могут искать, а как кто-нибудь наведёт и придут к нам, то не будут разбираться, где тут Веремиева, а где не Веремиева ребёнок, порешат всех. Вот так зразу не придут, успокоила его Прокопичная сестра, а там дальше — слышал же? — они заберут ребёнка и где прислонят; неси скорее его сюда, велела она Вовкулаке, пока я пазуху не застегнула. И он побежал, принес младенца и хотел уже дать тягу, пока они не передумали, да и сам же имел спешную работу, но, засмотревшись, как малое Веремиеня пришлось в сиську, спросил у Квоччиной сестры, не заходят ли красные на хутор.
— Так как же это дитя вывело вас на «дайошив»? — лопнуло терпение у Чёрного Ворона. — Что же ты ото городил?
— А ты не перебивай, господин атаман, — перевел дыхание Вовкулака. — Послушай, как оно порой совпадает благодаря промыслу Божию и провидению.
И он снова начал с того, как спросил, не заходят ли красные на хутор, а Прокопцовая сестра и говорит: нет, давно не было, только вотдего вчера ночью приблуды какие-то забрели, добра бы им не было, — зашли, покрали кур, петуха и даже забрали тыквенные семечки, сушившиеся за избой на рядюзе. Я и услышал, добавил ее муж, как на насесте кудахкают куры, догадался, что это грабители, но ведь попробуй выйди к ним, то и сам или живым опостанешься. Тогда все-таки выглянул в окно, вижу, их трое уже потащили в лес.
Вурдалака послушал, пошевелил мозгами, а тогда, глядя на Ярка, уже доминавшего опустевшую сиську, достал из кармана две золотые монеты, которые забрал у Гоцмана, и положил на стол. Это чтобы у мамочки молочко не пропадало, стыдливо сказал Вовкулака, а ты, обратился он к хозяину, иди за мной. На опушке леса, где стояла его кобыла Тася (эта красавица заменила Вовкулацы убитого румака), он вытащил из седельной саквы галифе и отдал Прокопковому шурину. Не переживай, я вернусь, заверил его на прощание.
Они так и поехали бы через лес на Телепино, Пастырское, но тут на траве Вовкулака заметил шелуху от тыквенных семечек — приблуды, видно, проголодались, что тут же заходились лузать зернышки, и так как они были пешие и голодные, то дальше как за версту не зашли — остановились патратные добычи.
А тропа туда — вот она, что не шаг, то и тыквенная шелуха. Вурдалака, Ходя и Бегу двинулись следом и за версту-полтора услышали на нос дымок от костра. Спешившись, подкрались поближе, а там у ручья сидит трое обшарпанных, с приплюснутыми мордами, варят в котелке какое-нибудь вариво, да какое ж, курицу или петуха, конечно, доваривают, не ведая, что ту птицу не им придется есть.
Казаки спокойно так к ним подошли, поздоровались, как к своим, не хватаясь за оружие, и хоть те не обрадовались встрече, но молча, даже ретиво смотрели на трех богатырей — клыкастого Илью Муромца, кругловидого Алешу Поповича и косоглазого Добрыню Никитича, потому что чего против них были достойны эти трое приблуд — Тюха, Матюха и Ванька Долубай. В другой раз Илья Муромец даже не взглянул бы в их сторону, а тут у него тенькнуло сердце, когда угледел на щеке одного ободранца большое родимое пятно свекловичного цвета, и Муромец-Вовкулака обратился к нему весело: здравие, мы с тобой виделись в Лебедине, помнишь? — а тот Тюха или, может, Матюха, если не Ванька Долубай, засмеялся к Муромцу, мол, да-да, может быть, «прошлым летом мы там потерей гуляли на Маковея», тогда Вовкулака моргнул Ходи и Бижу, они их моментально обезоружили, повалили на землю и так «защекотали», что друзяки, спихивая вину друг на друга, выказали все до граммины.
После этого «дайошей» было кастрировано — Вовкулака собственноручно вычистил их, как кабанчиков, только кабанчики после того живут и наращивают сало, а эти повздыхали сразу.
— А я тем временем бегу… — снова воткнул своего носа Бегу, но Вовкулака грохнул на него:
— Цить! Цит мне, потому что я тебе сейчас как побегу, то не будешь знать, в какой конец бежать!
И сам же доказал дальше. Пока они воспитывали «дайошей», в котле как раз и петух вкипел, тогда Волкулака, Ходя и Бегу хорошенько вымыли в ручье руки и укутали того петуха, «хальос кукулику», — прихваливал Ходя, перемалывая зубами кости, а потом набросился на тыквенные семечки, отнятые у грабителей, только Волкулака запретил его лузать в дороге, ты же, Ходю, видишь, чем это кончается? «Кабацкая хальос», — пяткнул Ходя, но послушался Вовкулаку и в дороге жевал только дикие грушки, недоспелую шиповник, молоденькие лещиновые орешки, молотил конский щавель и волчьи ягоды, от которых наш муж еще, чего доброго, врезал бы дуба.
Нараскашивавшись в слове и мысле, Вовкулака заверил, что всё казаемое им есть доподлинная правда, вон Ходя и Бегу не дадут соврать, а если кто-то будет иметь сомнение, то вотде-го вам документ и печать, — Вовкулака трепнул мешочком и выкатил из него человеческую голову. На посиневшей твари[42] было видно кровянисто-свекольное пятно на полщёки.
— Молодцы, — похвалил Чёрный Ворон, — добрая работа. Только занесите эту стерву чимдали, чтобы не воняло.
— Бегу! — выскочил заранее Бегу, ухватил какую-то ломаку и закатил долбешку обратно в мешок.
— Беги и возвращайся, будем полдовать, — сказал Ворон. — Там на чугунке мы прикупили вяленой рыбы к картошке.
В Ходе на шее заездил борлак.
— Либа халясо, — глотнул он слюну.
— Иди уже, иди, — всохнулся к нему Ворон. — Там она тебя ждет не дождется, твоя либа.
[42] Твар — лицо.