Чёрный ворон. (Оставшийся): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он и теперь сидел в седле простоволосый, реденький лапатый снежок падал ему на длинные волосы, падал на тихие деревья, на еще не замерзшую землю, и позади оставались следы от копыт, подбитых хорошими японскими ухольями.

Долгое время Ворон не правил конём, здесь, среди болот, Мудей знал дорогу лучше него, он знал твёрдый просёлочный двор не глазом, а слышал его своими копытами, слышал всей душой, ибо Ворон был уверен, что у его товарища есть душа. Поэтому он никогда не мог поверить, что холодноярский атаман Василий Чучупака погиб из-за лошади. Все как один стояли именно на этом — винили атаманову кобылую Звезду (она имела белую звезду на лбу), которая, мол, знатурилась, сорвалась по жеребцу, и когда Василий сбегал от красного эскадрона, его похотливая англо-арабка заслышала позади ржания лошади, развернулась и понесла всадника на вражескую конницу, понесла прямиком чертовы в зубы. Василий застрочил со своего «люйса», скосил нескольких конников и еще успел поменять на пулемете кружок, да когда выстрелял все патроны, то выхватил бравнинга и приставил себе к виску.

Прокоп Пономаренко по прозвищу Квочка, уцелевший тогда, говорил, что Васильев предсмертный крик докатился вплоть до Мотриного монастыря:

— Живи-ы-ы!!! — во весь голос закричал Чучупака, и не знать было, к кому обращался он в последнюю минуту — или к брату, или в свой гайдамацкий полк, или, может, в Украину.

Но Чёрный Ворон мог положить голову под копыто своему Мудею, что всё это было не так. Василия Чучупаку не могла погубить кобыла. Да, в тот апрельский день она, его Звезда, действительно вела себя норовисто. Василий ехал к хутору Кресельцы в лесничество на совет атаманов, его сопровождали ещё брат Пётр Чучупака, боровицкий атаман Павел Солонько, Гриб, Квочка, Юра Зализняк. Все были в юморе — радовались первому, уже по-настоящему тёплому солнцу и смеялись над самой маленькой абыщицей. Смеялись и над атамановой кобылью Звезды, которая, заслышав весеннюю теплень, потеряла стыд и терлась о Солоньково жеребце, пока седлом разорвала штаны самому Солоньковы. Тот вскипел: «Сдай, Василий, ее на мыло, потому что наберешься беды!» — «Я на Звезде еще войду в Киев, — засмеялся атаман. — А штаны мы тебе залатаем, скидывай хоть сейчас». — «Я бы уже лучше на козе ездил», — плюнул спересердие Павел Солонько.

А в доме лесника Гречаного уже пахло уприлым борщом, однако к столу не садились — должны были поступить еще ребята. Пока их поджидали, сели играть в подкидного, и Василий Чучупака к драным брюкам еще и навешал Солоньковы погон. Тот вон понурился, перестал с Василием и болтать. Когда это вдруг бахнул выстрел часового, все повискакивали на улицу и увидели, что лесничество окружила вражеская конница. Наши ребята тоже бросились к лошадям, но не все успели. К тому же схарапуженные кони, привязанные к плетню, намертво внешморгали узлы на поводух, и Василий Чучупака саблей разрубил того узла, лишь бы мерщей отвязать Звезду. Он первым выхватился на холм и через мгновение уже мог раствориться в лесу, но оглянулся и увидел, как скручивают-вяжут его родного брата и Павла Солонько…

А теперь стой-точно, ребята, снимим шапки и хорошо подумаем своими твердыми головами, как сказала бы Евдося. Теперь пусть кто-нибудь объяснит мне вот какую штуку: если бы похотливая англо-арабка Звезда сама развернулась на том холме и помчалась на ржание чужого жеребца, то не смог бы Василий Чучупака вовремя соскочить с нее или и угатить пулю кобыли в ухо? Смог бы, еще и как!

Но ведь он увидел, как вяжут его брата, да пусть бы даже не брата, вяжут только что сокрушавшегося за разорванными штаньми боровицкого атамана Павла Солонько сердился, что Василий навешал ему погон, а теперь прощался с жизнью. И если бы то только с жизнью! Впереди были истязания в чекистских мордовнях, где, прежде чем казнить, тебе выколют глаза и отрежут язык. Василий это знал, может, лучше других. Знал. И, идя на свой ришенец, не колебался ни секунды.

Так что пусть там знатурилась или не знатурилась англо-арабка, но он сам развернул ее наопачу и помчался назад, чтобы рассеять вражескую скамейку из своего верного «люйса» и вызволить Петра и Павла. Я даже убежден, что Звезда несла его ровно и легко, потому что хороший конь всегда чувствует своего всадника, добрую лошадь, поверьте мне, умеет почувствовать пыл и радость борьбы. А когда не удалось рассеять скамейку, когда на втором кружке захлебнулся раскалённый «люйс» и Василий оказался в тесном кольце конницы, то поднёс к виску бельгийского бравнинга, и покатилось длинное эхо от оврага к оврагу, от хутора Кресельцы вплоть до Мотриного монастыря: «Власть».

— Живи-ы-ы!

И тогда к нему, уже мёртвому, подошёл вислозадый командир эскадрона Митрюха Герасимов, подошёл с сожалением большим, что не удалось заживо захватить атамана, но сперва он удивился, так как вместо страшного бандита увидел парня лет двадцати пяти с белокурыми волосами и голубыми глазами, которые смотрели в апрельское небо и усеились первому, уже по-настоящему тёплому солнцу. Митрюха Герасимов не выдержал, ударил мертвого сапогом, тогда выхватил у кого-то винтовку и кольбой стал гамселить в улыбающееся, невыносимо красивое лицо. Его орда восприняла эту ярость как приказ, кацапьюги толпой налетели на мёртвого — мелкие, кривоногие, но очень мордатые, с плоскими, налитыми кровью мармизами, — они с дикарьским галготанием и матерной также начали гамселить атамана кольбами, и так гамселили, что приблуда из недалёкого Жаботина Федько Песков, показавшего им дорогу на хутор Кресельцы, напужил в штаны, и долго не мог допетрати, что это оно такое горячее (или кровь?) стекает по икрам. Перепугался в смерть вылупок, хотя и не знал, что через неделю загорается в петле на сухой ветви.

А кацапыдлы никак не могли угомониться, и кто знает, сколько бы они еще сгоняли злобу на мертвом, уж тут грянул еще один выстрел — то уже Митрюха Герасимов выхватил мавзера и пальнул в синее апрельское небо.

— Давольно, придурки! Кто нам паверит, что это сам Чучупака! Атвозьом-ка лучше бандита к эго радной матушке! Пусть палюбуется.

И они привязали изуродованное тело к лошади и поволокли аж в Мельники.

Следом ехала подвода, на которой везли связанных Петра Чучупаку и Павла Солонько. Петр сидел окаменелый, а Павел закусил нижнюю губу, и тоненькая цевочка крови стекала ему на подбородок.

5

Перед Чёрным путём, пролегавшим через лес, Ворон потянул за повод налево, но Мудей стал как вкопанный. Стал, застриг ушами, и Ворон ещё раз завесил, что правое ухо коня живёт — наискосок надрубленное, слегка укороченное, однако чувствительное и сторожевое.

Совсем недалёко заскрекотала сорока, видно, угледела простоволосого всадника, а может, заприметила и кого-то другого, потому что чего бы это Мудей ни остановился ни село ни упало, когда ему велено было «цоб». Ворон снял из-за спины карабин, взял его наперевес и повел глазами между деревьев, пока зацепился взглядом за густую ольшину. Однако ничего не предостерег, то приложил в рот ладонь челноком и тихо каркнул. Через мгновение в ольшине тоже послышалось «кар», но какое-то робкое, тонкоголосое, молбы это ота сорока-белобокая перекрывляла Ворона. Впрочем, он хорошо знал, что это не сорока, и щелкнул замком карабина.

— Вороне, ты жив? — послышался голос, а за тем голосом из вильшины выплыл всадник на лёгком, как тень, лошади, при сабле, в коротком полушубке и седой высокой шапке с голубым шликом. — Ты жив…

Леле, это была Дося Апилат, грушковская молодая казачка, воевавшая в холодноярском гайдамацком полку ещё с Василием Чучупакой, и Ворон видел её, может, раза три, но да, не в бою. В бою, говорили ребята, это была сатана, она рубила с обеих рук, ордынские головы сыпались, как арбузы, и в самой густой вражеской скамье за ней оставалась кровавая просека. Ворон мало инял тому веры, ибо какая могла быть дьявольская сила в хрупком теле девушки, пусть и гинком и упругом, но все-таки девичьем теле, лепленном не для того.

Что было на самом деле могущественным в Дохе, так это её длинная роскошная коса, которую непросто было спрятать даже в глубокой папахе, — Дося заправляла под шапку своё сокровище по-факирски каким-то особенным фасоном, с таким выкрутасом, что Ворон аж рота раскрыл, когда это увидел при первой их встрече во дворе Мотриного монастыря.

«Привязать?» — игриво прищурила ясные глазчата, в которых гарцевало два искупаемых в смоле чертышская. Он подумал тогда, что такой косой не одному можно мир завязать, но сказал:

«Не надо. Я уже привязан». Черти в ее глазах застыли от удивления, Дося так крутилась на каблуках новеньких хромовых сапог, что из острогов посыпались искры.

После того они виделись еще дважды, и каждый раз она насмешливо переспрашивала у него: «Так как, Вороне? Ты еще на припоне?» Если сейчас она снова это спросит, он не посмотрит на холод, стянет ее с лошади и тут-то, прямо на белой скатерти, покажет, чья сабля замашнее.

Только… сводкиля тут Дося взялась?

— А слух пошел, что тебя убито, — сказала она.

— Сначала я тоже так подумал.

— Ты порой не призрак? — она подъехала к Черному Ворону вплотную, и теперь в ее глазах улыбалось двое ласковых ангелочков. — Можно прикоснуться к тебе?

— Если не боишься.

Дося провела пальцами по его бороде, слегка коснулась уст.