Если веремиева воскресения не чаял сам Черт, то Чёрный Ворон и подавно. Теперь он не имел права даже колебаться, ехать или не ехать в Ирдынские боли. Должен был дать отчёт Веремию о судьбе Ярка. Рассказать по искренности, как все получилось, и еще не угадано, как на то посмотрит Веремий. Казна-что — вместо радоваться, что атаман жив, Ворон потерянно смотрел на Сутягу.
— Как же он вдохновлял тебя, тот Черт? — с подозрением спросил он.
— Да не он меня, а я его.
— Ты? — переспросил Ворон. В их деле это порой много значило: кто кого «нашел». — А ты в этом уверен?
— Я, я, — утвердил Сутяга и рассказал, как зашёл в Топорном лесу к знакомому им леснику Гудыме (Ворон давно его знал, именно Гудыма когда-то их предупредил, что чека раздает лесникам стрихнин, лишь бы подсыпали яд атаманам), так вот Сутяга оставил Ладыма и Цокала сторожить на улице, а сам зашёл к Гудиме и застал у него не кого-нибудь, а этого же Чёрта, Веремиева адъютанта, которого узнаешь за версту через его круглое совиное лицо и закандзюбленый нос. Ну, помонели немного, — вел дальше Сутяга, — подобедали, а тогда Черт и говорит, что да, языков, и да, пора сойтись воедино и ударить вместе на Смилу, чтобы Тясмин кровью подплыл. А чего ж, согласился Сутяга, давно пора. Черт тогда еще как-то так интересно помялся, покавал своим закандзюбленым носом и дал понять Сутяге, что их атаманам есть о многом поболтать.
— Где же и когда они хотят встретиться? — спросил Ворон.
— Господин атаман, — удивился Сутяга. — Разве я мог самовольно о таком договариваться? А связь — он та же. Через Гудыму.
Ночью отряд отправился на Белозерье. Ехали уже не чертовым числом — четырнадцатым стал «дикий» Гриц. Любо было смотреть, как он лихо держится на лошади, доставшейся ему от отого безбожника, которого встрелила молния на сливочке горы Прылица.
Он, этот одолженный жеребец, был самый сытый среди всех их лошадей, которые давно перебивались на подножном попасе, — Ворону было невдомек, как Мудей на таком фураже скучал по горячему делу. Погоди, товарищ мой, может, еще деждем настоящего боя, говорил ему Ворон, — вот как пойдем на Бобринскую, то будет тебе где погреться. Черт, разумеется, преувеличивает об огне до небес, потому что кто знает, какую еще печать апокалипсиса нужно сорвать, лишь бы этот народ снова проснулся, но даже малой ежтой должны стоять до конца. Думаю, с Веремием мы найдем общий язык. Наши тропы раньше не сходились, да пересеклись они, вишь, вне нас, скрестились тесно и, можно сказать, кровно, мы теперь словно родные братья, так что я не верю, что Веремий упрекнет меня хотя бы словом.
Я больше волнуюсь за Тину, ты же помнишь, товарищу, Тину, мою сероглазую птичку, которая теперь так далеко, что не доехать нам с тобой, не доехать и не докрикаться. Нет такого дня и часа, чтобы я ее не вспомнил, нет-нет да и кольное в самое верхнее сердце, но боль эта мне по душе, это, может, единственное, что у меня зосталось.
2
Минуя Сокирне, я послал Вовкулаку к леснику Гудыме, а сам повёл отряд к Ирдынским болот, где уже на рассвете мы остановились в Ведьминой Пазухе. Несмотря на такое неприветливое название, это была уютная мисцина среди багон и трясин, где мы ташировались уже не раз — последний раз тогда, когда сотрясали гамазеи на торфяных выработках у Ивановой Плотины. Здесь росли преимущественно кустарниковые ивы, а над ними вздымались старезные ольхи, берёзы, местами возвышались даже осокоры, которые тоже приживались на болотистых местах. Низом стелились приземистые кусты вечнозелёного багульника, что как раз начинало цвести беленькими звёздочками, разливая вокруг дразняще-сладкие благовония.
Ведьмина Пазуха влекла меня тем, что лишь с одной стороны к ней был неширокий ковар по суше, а дальше этот островок обступала топица, в которой между гнилыми колбанями мы давно нащупали «запасной выход». Кто его знал, тот в случае опасности мог выбраться из Ведьминой Пазухи на сухое, а у кого нет — были шансы попасть в гости к водянику. Да и «знавец», оступившись, мог тут шурнуть в такую вязкую хлань, из которой уже не возвращаются.
Поэтому в этом деле я больше полагался на Мудея, который видел «ведьмину гать» не глазом, а слышал ее копытами. Недогодой Ведьминой Пазухи были, разумеется, комары, но что сделаешь: хочешь тепла — мирись с комарами. Зато уже к полудню Ходя принес Карпусеви «на кухню» «леденящая» и две дикие курочки.
Тем временем, сверхъехал Вовкулака и рассказал мне о встрече с Гудымой. Все было так, как говорил Сутяга: Веремий приходит в ярость в этом районе с начала апреля, не зная ни сожаления, ни пощады. Причем и тут не обходится без выходок — везде появляется в черной маске, наводя ужас на активистов: в Загребле заживо сжег в доме главу парткома вместе со всей семьей, в Белозерье повесил незамужнюю, но уже беременную комсомолку, в Малом Бузукове зарубил прямо в церкви попало-агитатора, отказывавшего прихожан от автокефалии. А совсем недавно на железнодорожном пути перепинил дрезину, по которой ехали из Черкасс на Смилу четыре служака уголовного розыска, и так над ними избавлялся, что потом у тех, кто видел трупы, волосы встали дыбом.
«А как?» — спросил Вовкулака в Гудимы и теперь, лукаво поблемывая глазами, ждал, пока и я спрошу у него: а как? Я сделал ему такое одолжение, после чего Вовкулака восторженно воскликнул: «Колесовали!» — «А это же как?» — «Очень просто», — ответил он и объяснил, что Веремий обезглавил москалей колёсами дрезины. После того «колесование» за голову самого Веремия власти пообещали корову, лошадь и сто пудов ржи. Видя, что волосы на моей голове не становятся дыбом, Вовкулака притушил свой пыл и перешел к главному. Итак, он передал Гудыме, что мы готовы встретиться с Веремием послезавтра на перешейке, который ведет к Ведьминой Пазухе, — пусть приходят вдвоем с Чертом в семь вечера, а мы — я и Вовкулака — будем жедать их тоже вдвоем. Там обо всем и поговорим.
— А как тебе наш Гудыма? — спросил я. — Не скурвился?
— Словно нет, — пожал плечами Вурдалака. — Но в душу ему не заглянешь.
Хоть я хорошо знал лесника Гудыму, а Сутяга ручался за Черта, однако к встрече мы подготовились. Я еще раз проехался между болотами и убедился, что «ведьмину гать» не заилило.
Мы с Вовкулакой поджидали гостей в ивняках. Ровно в семь шагов в тридцати от нас зашевелились чагари — на голое перелесье выехало двое. Я едва не свистнул от удивления. У одного верхушка не было лица. Голову покрывал соломенный брыль, а под ним чернело большое пятно. И хотя Вовкулака уже говорил мне об этой Веремиевой заведенции, я не надеялся, что он приедет в маске. Зато второго всадника я узнал сразу, зря что никогда его не видел. Совиное лицо и закандзюблёный нос мог иметь только Чёрт.
Мы выехали навстречу. Сблизившись и отдав «слава», какое-то время приглядывались друг к другу. Я оставь теперь разглядел, что на Веремиеве была не маска, а обычная сетка, которой пасечники защищаются от разъяренных пчел. Она свободно спадала из-под бриля и ударгивалась на шее. Ниже, из-под расхризованной свиты атамана, выглядела красно-чёрная кружка вышиванки. Я восхищался его длинноногой кобылой — чистокровная арабская порода.
Глядя в два пятнышка глаз, едва заметно поблемывавшие за черной машкарой, я спросил напрямик:
— От кого прячемся, господин атаман?
— От комаров. Если это вас беспокоит, я могу открыть лицо.
Я еще не успел ничего сказать, как он уже потянулся рукой к шее, чтобы рассупонить шнур.
— Не надо, — остановил я его. — Комаров здесь действительно тьма-тьмуща. Нам бы всем не помешала такая штукенция.
Мудей норовисто переступил с ноги на ногу, форкнул и вдруг шарпнулся к красавице-кобыле. Я резко сепнул за повод, да он расходился не на шутку — стиха заржал и снова потянулся к арабке.
— Понравилась девка, — рассмеялся Черт. — Ты вишь, как подоспело. Где-то у меня есть комочек сахара, — он полез под полу, но вместо сахара, как будто невзначай, достал револьвер. Спокойно да, не горячись, вытащил его, хотя на поясе у Черта висела деревянная кобура с мавзором. В этот миг грянул выстрел. Пуля Вовкулаки снесла Чертовы верхнюю половину черепа. Его лошадь вздыбилась, и Черт рухнул на землю, словно обмолоченный сноп. Я выстрелил из нагана — пуля попала в запясток «пчеловода», который тоже успел выхватить револьвер. Испуганная арабка сорвалась с места и вслепую понеслась через заросли ивняка.
Пока я развернул Мудея, на подступах к Ведьминой Пазухе, где-то за версту, глухо затарабанил пулемет, и я узнал Козубового «люйса». Это означало, что «пчеловод» с Чертом приехали не сами. Большевики поперли на Ведьмину Пазуху лавой. Следом за «люйсом» гахнуло две гранаты, запугивали карабины. Я велел Вовкулаке мчаться к ребятам и, если там серьезная угроза, отходить назад, чтобы «запасным ходником» ускользать из Ведьминой Пазухи.
«Пчеловодо» кобыла исчезла в кустарнике, да я был уверен, что Мудей свое наверстает. Он, молодчинка, «обхаживая» к арабке, тоже мне подмог. Я всей душой хотел поверить в атаманово воскресение, но остерегался предательства — пригладать мог и лесник Гудыма, и Черт, и Веремий, хотя в его ковар верилось меньше всего: если бы чекисты обрабатывали атамана в своих целях, то не трогали бы семью. Да пусть там как, а местом встречи я выбрал Ведьмину Пазуху, где нас не могли окружить, и еще задолго до семи вечера сам расставил ребят в «секрете». Мы с Вовкулакой, поджидая гостей, готовы были ко всему. А когда увидели их с близкого расстояния, меня насторожила «пчеловодородная чистая вышиванка и его кобыла. На ней и знаке не было от той усталости, которая мрачной тенью лежала на наших лошадях. И красавица эта-арабка почти всю весну провела в болотах?