— Ладно, — сказал Ворон. — Похоже на правду. А как же так получилось, что ты вот это в Холодном Яру сам с собой воюешь?
— Как вышло… — Гриц снова поморщился (нервами парень также ослаб), но пересилил себя, шморгнул носом и объяснил.
Да так объяснил, что некоторые из казаков тоже взмахнули рукавом слезу.
Хоть и поддались атаманы и багацко казаков амнестией, но и осташенцев было немало. Их еще ой, как боялись. Мстили как могли. А когда враг боится —, он еще не не победитель. Потому что не сегодня — завтра придут к нему и скажут, кому в небесную канцелярию, а кому в земельный комитет… Ну, и леших уже гоняли, как соленых зайцев. Погибали один за другим. Падали в бою, умирали от ран, попадали в засады. Некоторые не выдерживали, выходили из леса, вербовались с чужими документами на Донбасс или на криворожские шахты (казали, что под землей их не будут искать), некоторые от отчаяния шли на амнестию, хоть знали, что на том ему и защелка. Но безысходность порой страшнее смерти. Смерти, хотя и боишься, да никогда ее не увидишь, говорил Гриц, а безнадега — вот она, перед носом. Есть было нечего уже, деревни большевики взяли в такие шоры, что если бы кто и хотел помочь, то куда там. Вот что силой где-то урвут, так только и их. Одну зиму пережили, а на вторую, вот эту, последнюю, их всего трое и зосталось. Гриц, Шамрай и Микитась. От голода уже дурачились. Под конец зимы кору варили, гнушались в снегу, ища прошлогодних желудей, смотрели, нигде ли какая птичка не упала от мороза. Как сошел снег, пошли Шамрай с Микитасем в Грушковку поискать еды, да и не вернулись. Попали ли в руки большевиков, пали ли от голода где-нибудь в пути — Гриц не знает. Он их дожидывает и до сих пор (здесь недалёчко их земляночка), выглядит с утра до вечера, а ребята не идут…
Повесили головы казаки. Разве же не то же самое их ждет?
— Вы держитесь еще нивроку, — сказал Гриц. — Даже на лошадях.
Карпусь протянул ему кусник черствого ржаного хлеба.
Гриц взял, долго смотрел на него, потом понюхал и снова горько искривился:
— Волошками пахнет.
— Волошки во ржи растут.
Мелкие слезы, как блохи, запрыгали Грицевы по бороде. Он отщипнул крошку хлеба, положил ее в рот и так держал.
— Так ты вот это сам собирался бурлаковать? — спросил Ворон.
— Бурлаковать или нет, а не мог я Холодного Яра покинуть. Не мог, и билет.
— Некуда идти?
— Не в том дело.
— За полы горит?
— Если бы же за полы. За душу. Ох, и держит. Но не в том дело, — повторил Гриц. — Не мог я, братцы, отсюда уйти, забрав с собой величайшую тайну. Поэтому, поверьте, обрадовался, когда вы появились здесь. Только должен был еще хорошо приглянуться. Вижу — китаец. — Гриц снова с подозрением посмотрел на Ходю, потом посмотрел на каждого казака, на Ворона и вдруг спросил: — У вас лопата есть?
3
Он привел их к старезному, почти всохшему дубу, на котором эта весна отживила, может, о две ветви. Ствол, толщиной с пять аршинов, был порепан и дупласт, местами обнажён, без коры, а сбитая верхушка чернела обугленная — видна, не раз попадала молния в этого великана.
Недалеко от него, саженей в десяти, стоял еще один старый дуб, но значительно моложе (он уже начал развиваться), наверное, внук избитого громом велета. И вот как раз между этими дубами Гриц развернул кучу хвороста.
— Копайте. На пять штыхов вглубь копайте. А тогда увидите.
Одноглазый Карпусь, изо всех сил сжимавший в руке рыскаля, словно боялся, что его кто-то у него выдере, поплевал на ладони и заходился копать.
Тринадцать пар глаз и один Карпусевый глаз напряжённо всматривались в чёрную раскопанную землю, тринадцать сердец вздрагивало на каждое шпортание рискаля о твёрдые корни.
— Спочинь, дай-ка я, — вежливо предложил Вовкулака, да Карпусь не повел и бровью. Пять штыхов для него — дурачка.
А если Вовкулака такой умный, пусть возил бы за собой рискаля.
Он все-таки немного вхоркался, но сам того не слышал. Слышал только, как что-то мелко трясло им изнутри и чесался левый выбитый глаз.
Вот он углубился уже на полдержака, копать стало неудобно, однако Карпусь даже не переводил дух.
— Может, расширь яму? — посоветовал Вовкулака. — Будет удобнее копать.
— Не надо, — отозвался Гриц. — Уже около.
Карпусь встал на колени, дотянулся рукой до дна ямы, выбрасывал раскопанную землю и вновь заработал рискалем.