Они ещё два дня тщетно ходили на выводки в разные концы Холодного Яра, а на третий Ходя привёл под конвоем в лагерь дикого мужа. Оказывается, далеко не нужно было ходить, этот мужья крутился у них под носом, приглядываясь ко всему, что здесь творилось.
Ходя, наладнив лука, ещё на рассвете пошёл на свою тихую охоту (скучил за мясом) и тут же, в Сокровищном Яру, в рассосе корявого дерева, которое разрослось вверх тремя стволами, нагледел такое исполинское птичье гнездо, аж ему затрясились жижки. Это же какая здоровенная птица завелась в этом Холодном Яру, подумал Ходя, никакая стрела его не возьмет, разве что из ружья достанешь. Да поскольку стрелять заказно, то лучше окликнуть ребят, пусть посмотрят на эту причуду. Но звать ребят Ходя передумал — закалило сперва самому заглянуть в то гнездо — если там есть яйца, то они величиной с голову, — и Ходя, разувшись и вынув из кобуры револьвер, тихонько полез на дерево.
Лел! В гнезде, вымощенном из ветви… спал мужчина. Заросший по самые глаза и такой оборванный, по всей видимости, никогда не выходивший из леса. Видно, жил здесь, как зверь. Обеч него лежал карабин и зачёлканный, почти пустой наплечник. Ходя уставился на отлюдьку и смотрел, пока тот не открыл глаза. Увидев над собой зизоглазую физиономию, дикарь заклепал веками, как бы отгоняя сон, но не испугался.
— Ты кто? — спросил он в Ходе.
— Козяк, — ответил Ходя.
— Если ты казак, то кто тогда я?
— А хтьо?
— Ты же, верно, китаец?
— Китаесь, — согласился Ходя. — Козяк. А ты хтьо?
— Козак — это я, — сказал отлюдько.
— То ходя за мной, — скомандовал Ходя и, взяв его карабин, спустился с дерева.
Тот тоже слез на землю и безропотно пошел впереди Пойди в лагерь. Ему не нужно было показывать дорогу, он, видно, хорошо знал, куда ведет его китаец.
Увидев дикаря-обирванца, казаки не знали, что и думать. Сексот — не сексот, гайдамака — не гайдамака, заблудившийся крестьянин — тоже нет. Тогда почему он бродил здесь возле них, прячась? Очень интересной на приблуде была обувачка: носки так поразлазились, что поверх них он намотал тряпье, перевязав его верёвками.
Стоял перед атаманом понурый, дикий и такой измученный, что душа едва держалась в теле. Приглянувшись с близкого расстояния, Ворон понял, что это не дедуган, а парень, который глотнул не один фунт бедствия.
— Ты кто такой? — спросил Черный Ворон.
— Гриц.
— Что ты здесь делаешь?
— Живу.
— В лесу?
— Разве запрещено? — ощетинился Гриц. — Звериные, и той можно.
— А ты же не звериная…
Гриц впился взглядом в атамана. Его сплюснутые глазчата вдруг округлились и налились слезьмы.
— Черный Ворон? Неужели?..
— Ты знаешь меня?
Гриц упал Ворону на грудь и разревелся, как ребенок.
— Чего же бы не знал. Вы меня, может, и не запомнили, а я вас, господин атаман, видел не раз. Приходили к нам, еще как Семен Чучупака был, Панченко, Волчок… Тогда нас много было, всех не запомнишь.
— Это правда, — сказал Ворон. — Только чего же ты сразу к нам не пришел, а прятался вне кустов?
— Чего… — Гриц зашмуляным рукавом вытер глаза. — А того, что не узнал вас оддалеки. Тут вот, и то с трудом разглядел.
— Хорошо, меня не узнал и не надо. Да неужели ты не видел, кто мы такие? Почему не подходил, прятался?
— Э, почему не подходил, — хныкнул Гриц. — Разве же вы, господин атаман, не знаете, что под повстанцев и чека маскируется? Дай, думаю, разгляжу сперва. А тут еще, вижу, китаец среди вас прохаживается, — оглянулся Гриша на Ходю — Е нет, думаю, чего-чего, а китайцев у нас отродясь не было.