Дзень!.. Железо скрежетало о железо. Казаки группой подступили к яме и, стучась лбами, склонились над ней. Карпусь снова встал на колени, засунул руку в яму по самое плечо, заслонив собой венькое ее внутренность. Налапывал, что оно дзенькнуло.
Когда его пальцы зарылись глубже, прощупали гладкую поверхность металла, у Карпусь уже не было сомнения, что оно за штукенция. Он решительнее заработал пальцами, роя землю вокруг запрятки, наконец подвесил её и вынул на свет Божий большую, уже почерневшую, заклепанную сверху пушечную гильзу.
Казаки уставились в нее глазами, потом все как один посмотрели на Гришу.
— Она, — выдохнул Гриц. — Дай сюда.
Карпусь правым глазом вопросительно взглянул на атамана, тот кивнул: дай. Гриц взял гильзу, достал из-под полы австрийского штыка и стал расковыривать заклёпанную верхушку. Сплюснутая латунь разошлась легко, открыв отверстие к гильзе. Гриц, заглянув в неё, как сорока в кость, благоговейно подал атаману.
Тот тоже заглянул в гильзу, и сердце его забилось быстрее.
В следующее мгновение Ворон достал оттуда свёрток чёрного полотна.
Глаза у казаков стали больше. Фома закусил нижнюю губу, чтобы не прохватиться лишним словом.
Ворон развернул полотнину. На ней был выгаптыван серебряным залогом герб-трезубец в терновом венке. И главный холодноярский девиз — «Воля украины или смерть». Со второй стороны полотнища над трезубцем в венке ярчело Тарасово пророчество. Как призыв: «И повеет новый огонь из Холодного Яра».
Да, это было боевое знамя полка гайдамаков Холодного Яра.
Ворон видел его не в первый раз, но теперь лозунг «Воля Украины или смерть» войнуло на него другим смыслом. Видимо, и остальные казаки почувствовали то же самое, потому что смотрели на знамя с молчаливой зажурой.
— Мы долго его носили с собой, — сказал Гриц. — Хоронили за пазухой, скрывали в дуплах деревьев, в лисьих норах, в старых вороньих гнёздах. А против прошлой зимы, когда нас зосталось трое, решили закопать…
За сохранение знамени Чёрный Ворон объявил Грицу благодарность от имени Лебединского полка. Гриц снова расплакался, как ребёнок, — это означало, что атаман берёт его в отряд.
— Если имеем знамёна, то надо избрать бунчужного, — Ворон повел глазами по расстроенным и уязвимым лицам.
— Вовкулака да будет! — хором воскликнули казаки.
— Хорошо! — атаман торжественно подал ему флаг.
Вурдалака, взволнованный, взял полотнище, и, не находя слов, низко поклонился обществу. Затем аккуратно сложил знамя, поцеловал его и спрятал у себя на груди.
Ну, что ж, их полк прибыл. Атаман сказал, что пора разбиваться на тройки и искать фортуны по деревням. Кому фортуны, кому правды (он подмигнул Вовкулаци), а кому верховую лошадь. Ворон посмотрел на Гришу, на лохмотья, в которое тот был облечён, и подумал, что его обмотанные тряпьем носки не пролезут в стремена. И только потом ему блеснула догадка, что так заматывают сапоги не только для того, чтобы не погубить подошвы. Так их обкутывают тряпьем скорее для того, чтобы не оставлять следов…
Чёрный ворон, который сидел на суке старезного дуба и почти сливался с его обугленным стволом, лениво, но и несколько удивлённо называл за людьми, выкопавшими из-под земли орудийную гильзу.
Если бы ворон умел разговаривать по-человечески, он бы им показал, где надо копать, охотно показал бы, где собака зарыта, позакак анитрешечки не боялся леших. Да что там он, их не боялись даже пугливые сороки, которые всегда поднимали свой глупый скрек, когда в лес ступала чужая нога. А тут что бы — на леших они никогда не скрекотали, и ворон был благодарен за это белобоким, поскольку терпеть не мог их скрипучего скрекота. От него у ворона болела голова, как и от всякой шумихи, из-за того он давно жил уединением, сторонясь даже вороньих стай. Ворон и сам не любил каркать, но сейчас у него так зачесалось в горле, что он не мог сдержаться. Что-то он добачил, что-то предчувствовал такое, от чего недобрый щекотка пробежал по его голоснице, и ворон, растаяв красного рта, хрипло, по-старчески каркнул.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
1
После того, как они пошумели вокруг Холодного Яра, атаман решил перейти в Ирдынские боли; пусть тут все утихомирится-уляжется, пусть ударгруппы посоревнуются с ветром, а они поищут фортуны в другом месте. Его намерение совпало с волей провидения: Сутяга, который с Ладымом и Цокалом ходил аж на Топорное, принесло ошеломляющее известие — у Ирдынских болот появился отряд атамана Веремия, ищущего с ними связи.
Ворон не знал, что и думать. Заложив большие пальцы обеих рук за ремни портупеи, долго и с трудом смотрел на Сутягу.
— Может, это не тот Веремий? — наконец спросил он.
— Таки тот, — прогул, как в бочку, Сутяга.
— Но ведь его давно похоронили.
— То они с Чертом сами все придумали.
Получалось так, что, когда Веремия схватили, Черт нарочно затеял игру с захоронением атамана, чтобы ввести в заблуждение чекистов. Оказавшись в Черкасском допре, Веремий уловкой затесался к уголовникам и так не только избежал расстрела, но и деждался момента, чтобы дременуть на свободу. Теперь, собрав два десятка своих самых верных казаков, он еще с большей яростью колошматит коммуну от Нечаевки до Белозерья, мстит за свою погибшую жену и сына, пропавшего без вести. После каждого нападения Веремий с казаками щезает в Ирдынских болотах, где знает ходники и твердые острова для починки, некоторое время отсиживается, а потом неожиданно всплывает там, где его никто не ожидает. Сутяга случайно наткнулся в Топорном лесу на Веремиева адъютанта Черта, с которым знаком давно, и тот, искренне обрадовавшись этой встрече, заверил Сутягу, что рано еще вешать кирпу, еще может такое разгореться, что никому и не снилось. У Городища и Млиива уже раскурили трубку братья Блажевские, атаман Куренной заменил под Златополем Загороднего, в районе Мошнов разгулялся Шпилевой[53], а тут вот — Черт уже и сам такого не надеялся — воскрес Веремий.
Вернулся, можно сказать, с того света и теперь наверстывает упущенное в допре, ищет связи с другими атаманами, чтобы согласовать действия и, как в древние добрые времена, общими силами ударить на станцию Бобринскую, где до сих пор толчется большевистский кавполк. А заодно почистить Смелу, которая аж кишит красной поганью.
[53] Атаманы братья Блажевские воевали до 1930 года, Куренной — до 1924-го, Шпилевой — до сентября 1925-го