Но и спиниться уже не мог. Монахиня объяснила ему своё любопытство тем, что он ей очень понравился, что она уже не может жить самими молитвами, ибо её грешная природа требует своего…
Ну, забавляете? — спрашивал Василинка, ещё ниже опуская голову. Словом, они пошли в кусты, и тут произошло самое интересное. Василинка, хотя и засекался, но рассказывал так вкусно, что не поверить ему было трудно. Когда она разделась, ну, совсем посбрасывала все до нитки, то на бедре у нее была красная подпружка, придавленная подвязкой. А знаете чего? Ќ нет? А того, объяснил Василинка, что она там прятала пистолета.
Двенадцать пар глаз уставилось на Василинку, хотя видели они, эти бараньи глаза, не его, а видели — вот, как сейчас, перед собой — ту подружку на белом бедре.
— А дальше? — облизнул губы Фома.
— А что дальше? Дальше все ясно, — расчетливо сказал Василинка.
Наступила тишина. Только Цокало многозначительно чокнул языком.
— Как же ты его нагледел, того пистолета? — наконец спросил Козуб.
— Очень просто. Когда она сняла рясу, то не бросила ее на траву, а очень осторожненько положила круг себя со стороны. Я увидел, что там что-то завернуто, потом… когда уже это… — Василинка покраснел ещё сильнее. — Когда… сего… она закатила глаза и потеряла чувство, я пощупал того гэндзуля в рясе и догадался, что это пистолет.
— А может, то было что-то другое? — спросил Фома.
— Что? — не понял Василинка.
— Ну, мало чего. Например, кабзда из деньгами. Женщины часто прячут деньги либо в пазуху, либо еще и дальше.
— Что же я — пистолета од кабзды не отличим? — обиделся Василинка.
— Ну и ну, — крутнул головой Бегу. — Вот это добегался один.
— Вчера Ходя, сегодня Василинка, — докинул Козуб. — Если так дело пойдет и дальше, то скоро мы всех чекисток перешпокаем.
— Так ты её прикончил? — терял терпение Вовкулака.
— Ты что? — удивленно посмотрел на него Василинка. — Чтобы на монастырь снова целый полк наслали? Там те сестрички и так бедны.
— А что же ты с ней сделал?
— Ничо', попрощался. Пообещал, что как наймусь где-то близко на работу, то приду еще.
— А она?
— Приходи, говорит. Да вы не дотумили главного. Следила она за мной не потому, что ей засвербело, а из-за того, сука, обоняния услышавшая во мне партизана, — наконец расправил плечи Василинка.
— Ну, так это издалека видно! — сказал Вовкулака, и двенадцать пар глаз весело переглянулись.
— Так вот. Услышала обонянием и хотела выследовать, куда я пойду. А как попалась, так уж некуда было деваться, придурилась, что любит меня.
— Вот тебе и сон рябой кобылы, — оскалился Вовкулака, а Василинка заиграл двумя ямочками на розовых щеках.
— Ибо таки же рябои! — сказал он, недоумевая. — Вот вам крест, что она вся рябая, как трясца. Даже сиськи в веснушках!
И снова двенадцать пар бараньих глаз уставились в Василинку, хоть видели они не его, а видели — вот, как сейчас, перед собой — дородные сиськи, осыпанные веснянками до самых тупиц.
— А бей тебя коцюба с твоей курвой, — ударил об поли одноглазый Карпусь. — У меня кулешь совпадение.
Впрочем, ужин удался. Кулиш хоть и совпадение, но зато получился густым, как каша. К тому же Карпусь загорел его не только салом, но еще и медвежьим луком и грибами-морщинами. Я позволил ребятам потянуть по рюмке и сам причастился. Спать мостились на кочках ветвичья ближе к потухшему костру, который ещё держал жар. Лошадей привязывали так, чтобы они ютились воедино, грели друг друга и давали тепло нам. Возле лошадей всегда уютнее.
На стражу я выставил Сутягу и Ходю, но и сам долго не спал.
Поднялся по склону выше вверх. Луны не было, пятнышки звезд проглядывали сквозь верховетья. Казалось, эта могучая тишина простирается на весь мир. Но Холодный Яр не спал. Он жил своей ночной жизнью. Не верилось, что, кроме нас и насельниц монастыря, здесь больше никого нет. Лес не спешит открывать свои тайны.
2