ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
1
Она отбросила с головы капюшон, сняла рясофору, сбросила нижнее, и вместо монахини Чёрный Ворон увидел на противоположном берегу озера голую-голесенькую грешницу. Сперва подумал, что ему, твердоголовому, привидлось, потому что уже с час лежал среди приземистых кустов понтийской азалии, которая расцвела над озером большими желтыми цветками, и все-таки немного учидел од ее томно-сладких благовоний. Ворон, хоть немного и устыдился того, что увидел, но глаз не отводил. Потому что что же это за монахиня такая интересная, что, пусть и на безлюдье, а так вельная и безбоязненно открывшая свою срамоту? Не та ли развратная чекистка, соблазнившая их Василинку?
Затворница выставила себя против солнца, сладко потянулась, а тогда, зайдя в озеро, поплыла прямиком на Ворона.
Поплыла, гадюка, так быстро и ловко, что, когда он догадался о ее намерении, скрываться было поздно. А она же увидела на этом берегу расцветшую азалию! Припав к земле, Ворон из-за куста всматривался в её лицо и думал, что эта монахиня молбы и не похожа на рябую чекистку-искусительницу, напротив, она очень хорошенькая, но пусть там как, а он оказался в чертёжной-каком положении. Вот она уже выходит из воды — стройная, крепкотелая, стужавевшие в холодной воде соски нацелены прямо на Ворона, он не позволяет себе смотреть ниже и вглядывается в ее лицо, на котором нет никакого веснушки, это личико чистое и светлое, оно ему кого-то очень напоминает, да определенно же кого — если бы у нее была длинная роскошная коса, Ворон опознал бы ее еще издалека.
Она осторожно ступала между кустами (азалия бывает такая дряпучая, что может ухватить за литку), а он, твердоголовый, не знал, как повестись, лишь бы не испугать её в смерть, — хотел обозваться: «Досю, не бойся, это я», да ему так пересохло в горле, что он не подал и звука.
Угледев Ворона, она даже не вскрикнула, только вздрогнула и инстинктивно заслонила руками то, что смогла, однако в ее глазах было больше радостного удивления, чем страха. Да, она растерялась — подумать только: стояла перед ним в чём родила мамочка, и кто знает, что дальше бы делала, если бы Ворон не отвернулся. Он снял с себя парусиновую рубашку — уже неизвестно какого цвета была та заношенная рубашка, зато она достала Дохе почти до колен, это было просторное платье для Дохе, да когда она, застегнувшись и подкатив рукава, позволила Ворону взглянуть на нее, он так же увидел все, что пряталось под рубашкой, тем более что стужавевшие в холодной воде сосочки, словно две пули, выпячились сквозь плотную ткань.
— Сядь, поговорим, — сказал Ворон, немного неловкая от того, что, сняв рубашку, выставил напоказ свои шрамы — слева на груди багрела такая страшная сгоина, как будто из него вынимали сердце.
Дося села на морежек, напяв на колени рубашку, крепко обняла свои ноженята и как-то робко, будто украдкой, посмотрела ему в глаза.
— Поговорим, — вещала тихо.
Удивительно, но больше им вроде и не о чем было разговаривать.
За то время, с тех пор как они не виделись, многое изменилось, да не было в тех изменениях добра ни крошки, не было ни одной утешительной вести, которой бы они могли поделиться. Так зачем же ятрить душу и сеять сомнение? Между ними осталось только прошлое, и, может, от того, что так бешено пахтела азалия, на него вдруг накатилась та далёкая, почти забытая ночь, также пахшая этим дурманным цветком, пахла дикой орхидеей и кадилом духом…
— Иди ко мне, — сказал он.
2
В июне мы затаились в трущобах Холодного Яра. Там, под Пасхальной горой, Гриц показал нам пещеру, где было спрятано немало боеприпасов, в том числе и десяток кружков до «люйса» и два ящика гранат «мильса». Заваленный кучей трухлого хвороста, вход в пещеру сбрасывался на лисью нору, зато внутри здесь был самый настоящий грот. Вырыли его кто знает и когда, может, это был горбушка прадавних подземных катакомб, разветвлявшихся под Мотриным монастырем. Пещера заканчивалась земляным обвалищем, за которым, достоверно, открывался более дальний ходник. Да или нет, но на лето нам не лишней была эта «хижина», где мы все вместе, правда без лошадей, могли укрыться от дождя и непогоды. Хотя какая летом непогода? Лето — наш союзник: ни холода, ни голода. Ребята, сделав лозовые верши, ловили в озерах линов, в лесу собирали ягоды, грибы, а Ходя почти каждый день приносил какую-то дичь.
За тех лошадей, что остались от Козуба, Момота и Сутяги, мы выменяли на хуторах кое-что из провиан и одежды. Крестьяне сделались хитрыми скрягами; зная нашу безысходность, они отказывались платить истинную цену. Говорили, что покупать у нас лошадей — то слишком большой риск, за это можно поплатиться жизнью. Но они почему-то не очень потерпали за свою шкуру, когда выменивали лошадь за мешок-второй ячменя или старую кожушанку. Люди перевелись, что тут говорить.
Судьба все больше и больше от нас отворачивалась. В середине июня бесследно пропали Цокало, Фершал и одноглазый Карпусь. Они тройкой пошли в сторону Ребедайловки —, и не вернулись. Трудно сказать, что с ними произошло, да я был уверен, что казаков постигла беда. На всякий случай мы на время покинули пещеру. Чуть позже под Пасхальной горой появились вооружённые «лесорубы» — крестьяне-ответчики искали наших следов. Мы притихли неподалеку от пещеры, готовые ежесекундно сорваться с места. Каждый держал лошадь за уздечку, поглаживая ее, чтобы порой не заржал.
«Лесорубы», минуя нас шагов за сто, ничего не заметили.
А если кто и увидел следы от копыт, то мог промолчать.
Такие сборные отряды из ответчиков нас не пугали (мы называли их деревянными), но в случае столкновения пришлось бы переходить в другое место.
Нас зосталось восемь. Вурдалака, Бегу, Ходя, Василинка, Ладим, Неверующий Фома, «дикий» Гриц и я. Вот это и весь Лебединский полк. После того как трое наших не вернулись, ребята подупали духом. Ещё раньше начал закисать Бегу. Потеряв брата, он стал молчаливым и замкнутым. Я не знал, как его утешить. «Может, проведаешь свои Мурзинцы?» — как-то спросил у него. Бегу молча покачал головой. Домой ему не было воротья, но я думал, что, может, он хочет от нас уйти, так пусть бы шел.
Я готов был облегчить ему этот шаг. Я вообще хотел, чтобы Василинка и Бегу вышли из леса. Еще такие юные, они могли начать другую жизнь. Да это зависело от них самих.
А сейчас нужно было поднять казакам настроение. Лишь острая и успешная операция могла подогреть их веру в собственные силы. Наша отвага давно не упивалась медом.
Я послал Василинку разведать, что творится на станции Фундуклеевка. Железная дорога всегда вызывала у ребят особый интерес. Сжечь сельсовет, волостной исполком или комезу — дело одно, а потрусить узловую станцию, остановить поезд — то уже был выход в более широкий мир. Выход на Ростов и Москву, чей неугомонный народец безнастанно сновал по нашим железным дорогам.
Василинка пришел через два дня и сказал, что на станции стоит отдел железнодорожной охраны из двенадцати человек. Кроме того, Фундуклеевку патрулирует дорожная милиция. Есть там, конечно, и уполномоченный гепева[54]. Заседает в комнате с табличкой «Дежурный по станции».
Ночью мы перешли к сосновому бору, который подступал к станции, однако наведали «бабушку Фундуклеевку», когда развиднилось. Сделать это затемная было бы еще удобнее, только тогда наш визит не получился бы столь официальным. Пока мои ребята разоружали охранников в пристанционной кассарне, я заглянул в «дежурного по станции» и попросил не волноваться, ведь наша банда фиктивна. Мы, сказал я, только притворяемся нападением, чтобы иметь добрую молву, поскольку нам нужно доверие бандитов, которые еще скрываются в близлежащих лесах. Мы ведь их вылавливаем. Наш спецотряд сформирован органами ГПУ, но об этом не должна знать ни одна душа, кроме него — «дежурного по станции».
— К сожалению, мы вынужди и вас обезоружите, — сказал я, освобождая его кобуру от килограммового бремени (именно столько весит парабеллум со всеми патронами). — И документики пожалоста.
«Дежурный по станции» оказался довольно сообразительным, хотя внешне мне не понравился. Людям, у которых челюсти шире лоб, я никогда не доверял.
— Пачему мэня никто никто предупредил? — глаз чекиста забавно дернулся. Сначала даже показалось, что он, сукин сын, мне подмигивает.
— Это строжайшая тайна. Никто не должен засомневаются в подленности нашей банды. Вы мэня поняли?
[54] Гепева — так в народе называли ГПУ, переименованную ЧК.