— Не нащупали, — сказал Ворон. — Это я точно знаю.
— Как же такое можно знать? — и дальше не верил Фома.
— Ибо там не золото самое дорогое.
— А что? Серебро?
— Нет.
— Так что же это такое может быть? — посмотрел на атамана Фершал сквозь запотевшие очки.
— Угадайте.
— Я знаю! — воскликнул Василинка. — Что же тут думать?
Все обернулись к нему. Василинка, чтобы их помучить, немного помолчал, подбил выше лоб шапку-кубанку и влепил в самый самесенький глаз: Происшествия: Россия: Lenta.ru.
— Священные ножи. Вот что закопал здесь Максим Зализняк. Ножи, освященные самим Мельхиседеком.
— Нет, — покачал головой Ворон, хотя ему это мнение понравилось. — Закапывают ножи в знак мира, а Железняк не собирался ни с кем мириться.
— Тогда что?
Тут уж всех разобрало любопытство, что ж то за клад такой странный, и они друг впереди друга стали гадать — ну, вон как дети, — называя всевозможные драгоценные камни, драгоценное оружие, клейноды, старинные книги, королевские и царские грамоты, дошло даже до вин и целебных медов, которые пили казаки-характерники. Атаман уже и сам, как ребенок, смеялся над теми их отгадками, аж тут Вовкулака вдруг ударил себя по лбу и сказал, чтобы все замолчали, а ну цитьте мне, сказал Вовкулака, потому что я догадался, что самое дорогое в том сокровище.
— А что? — в один голос спросило его одиннадцать казаков, даже Ходя-китаец спросил, как никогда, определенно: — А сцьо?
И Вовкулака, переведя дыхание, сказал:
— Легенда.
Все одиннадцать казаков на какую-то волну пораженно притихли, а потом, тоже переведя дыхание, сказали:
— Е, и это мы знаем. Легенда, конечно, то главное. Но ведь там должно быть и золото. Разве нет?
— Иба нет? — вытащил шею Ходя.
— Конечно, — согласился Ворон. — Золотой там целый сундук. Да и не только золо…
Он запнулся и, придержав Мудея, уставился глазами в какую-то одну, только ему видимую, точку. Его пораз напряженная фигура заставила всех остановиться и не дышать. Они сторожко повели глазами вслед за взглядом атамана и увидели то, что он заметил первым. Там, на молоденьком клене, была отломана ветка.
И отчаял ее кто-то совсем недавно, потому что из свежего излома медленно сжигал сок.
ГЛАВА ВТОРАЯ
1
Мы все-таки откопали его. Именно здесь, в Сокровищном Яре, где отаборились на широком выступе склона, поросшем смешанным лесом. На этой «завалины» стояли белые клёны, ясени, берёзы, которые раньше от дуба и граба выбросили молоденькие листвянки, и своддалеку казалось, что их окутывает зелёный дым. За подлесок здесь были густые заросли лещины (она тоже уже развесила свои бледно-зеленые серьги), кусты шиповника и боярышника, набубнявшего беленькими пупянками.
Отоспавшись и отдохнув у костров, мы уже на следующий день двойками подались в разные концы Холодного Яра на выводки, нет ли здесь нашего брата лешего (мусил бы быть!) и не завелись ли где-нибудь в глубоких чащах рогатые черти. Кто-то же сломал оту ветку на кленне.
Сутягу и Козуба я послал в направлении села Грушковки, Ходю и Бегу — на Головковку, Неверующий Фома с Цокалом потрюхикали в сторону Лубенцов, а Захарко с Ладымом — на Буду. «Пастушка» Василинку я попросил проведать «Мотрю» и, если будет у кого, расспросить все, что только можно — и про монастырь, и про «бандитов», и про тех, кто их ловит, и про сны рябой кобылы.
Оставив в лагере одноглазого Карпуся и Фершала, мы с Вовкулакой отправились в направлении Мельников. Добрались почти до хутора Кресельцы, но — нигде ничего. Ни человеческого ступака, ни отпечатка копыта (помимо наших), ни конского козяка. Страх как кортело заглянуть на Креселецкое лесничество, однако не рискнули: если Василия Чучупаку выследили здесь еще весной 20-го, то чего жедать теперь?
Мы повернули направо, наведали источник Живун, однако и здесь не нашли никакого знака. Захлебывалось пением птичество, вытехковал соловейко, не утихали кукушки (если то правда, что они лечат лета, то кому же вот вот вот вот вот столько ковали?), несколько раз нам перебегали дорогу как не косуля, то заяц, а человеческой души не слышно было — ни души, ни ноги. Вот лишь кукушкины башмачки желтели да еще тут и там цвели кустики синих фиалок, медуниц и куриной слепоты. Слепота уже напала и на нас, потому что когда возле Живуна мы увидели толстелезное поваленное дерево со свежим срубом, то не сразу и догадались, что это работа бобров.
Так в тот вечер мы и вернулись «домой» ни с чем, если не считать весенних грибов-сморчков, которых Вовкулака насобирал полную шапку. Ребята тоже ничего не видели, хотя Бегу оббегал столько байраков и выярков, что даже наткнулся на мои и Вовкулачине следы, которые его привели в Живун, а потом в саммисенький лагерь. Сутяга и Козуб набрели со стороны Грушковки на заваленную землянку, нашли возле неё ржавый шомпол «манлихера», но всё показывало на то, что «хата» как минимум позапрошлая. Неверующий Фома, ходивший с Цокалом на Лубенке, с самого начала не верил, что они кого-нибудь найдут; да поскольку их путь пролегал опять-таки со стороны Жаботина, то Фома не выдержал и решил посмотреть, до сих пор ли там висят оти двое сером. Нет, их уже нашли и отцепили. И курвы нет, рассказывал Фома, с подозрением поглядывая на Ходю.