— Что вы себе позволяете! — опять рассвирепел он. — И как вообще ваше имя, вы, смельчак?
— Господин майор! Наипокорнейше представляюсь — Йон Яромир, кадет обозной горной дивизии шесть Е!
Он поднял брови, и подбородок его безвольно отвис.
— Так, значит… представляюсь! Meine Herren!![85] Он кадет… мне… майору… наипокорнейше представляется, — произнес он с иронией.
— Что мы, в ресторане? — загремел он. — И это обученный солдат? Кандидат на офицерское звание? Psiakrew[86]. Fi donc…[87] Basama![88]
Свитер, надетый под куртку, неприятно грел меня и вызывал зуд.
Стоять пять минут по стойке «смирно» в чрезмерно натопленной комнате, не шевельнув при этом ни единым мускулом, — чувствительное наказание.
Из-под слипшихся волос у меня струился пот. Капля за каплей. Они прокладывали — проказницы — извилистую дорожку на лице, подгоняемые вперед новыми потоками соленой воды, стекавшей из-под фуражки. Противная капелька возле носа увеличивалась, дрожала и щекотала. Когда майор на какой-то момент выпускал меня из поля зрения, я старался легким подергиванием головы стряхнуть ее.
Напрасно!
«Бреее-е-е-еееее-прц!»
— Молодой человек, — голос майора вдруг стал мягче, — у меня нет времени излагать вам предписанные уставом правила, но я дам вам отеческий совет… Когда в тысяча восемьсот семьдесят пятом году, в чине капитана, я, помимо службы, преподавал в школе саперов… там во время моего начальствования был железный порядок и примерная дисциплина. Вы слышите?
— Да, господин майор!
— Однажды его превосходительство фельдмаршал Вильгельм уезжал из Рейтгаузена после генерального смотра заведения… это было… в мае… постойте!.. я ошибаюсь… да, да… ganz richtig…[89] это было двадцать седьмого мая… похлопал меня его превосходительство по плечу и сказал: «Du — Kamerad[90]. За-ме-ча-тель-но воспитал своих ребят, смотреть любо, я немедленно еду к своему шурину в министерство и докладываю ему об этой гран-ди-оз-ной дисциплинированности…».
Так вот, господа!.. И сказал мне это его превосходительство господин фельдмаршал, такой строгий господин, что недели за две до его приезда даже печи в корпусе дрожать начинали. Если у нас где-нибудь дымила печь, это было верным предзнаменованием его скорого появления. Поэтому мне обязаны были немедленно докладывать, если вдруг начинала дымить какая-нибудь. Но вне службы не было милее человека, чем его превосходительство. Золотое сердце! Виргинская сигара да добрый стаканчик рислинга были для него превыше всего! Воплощенная добродетель… А в восемьдесят первом году… нет, осенью… в восемьдесят втором… о нем ходили великолепные анекдоты. Встречает он в Вене двух молодых людей, офицеров, ночью на Мариагилф. Они не узнали своего любимого фельдмаршала. Не поприветствовали его. Он остановил их и шутливо говорит: «Meine Herren, sie sind keine Herren, verstehen sie, meine Herren»[91].
После этих слов майора в канцелярии раздался вежливый смех нескольких вновь вошедших офицеров.
Майор окинул взором канцелярию и засмеялся. Я тоже улыбнулся.
— Конечно, — продолжал он, — это случилось поздно ночью, а его превосходительство шел из Леопольдова, где он находился в тот год. Господа, слушающие меня сейчас, по всей вероятности, принимают это за шутку, но подобные фразы не забываются. Назавтра вся Вена позабавилась шуткой его превосходительства господина фельдмаршала и любой повторял: «Meine Herren, sie sind keine Herren, verstehen sie, meine Herren… xa-xa… ихих!..» Потом… потом какой-то бездельник сложил об этом куплет…
В тот момент, когда майор обращался к офицерам, которых подошло еще несколько человек, мне удалось ритмичным подергиванием стряхнуть с носа и ушей беспокойные капли пота.
— Так вот, молодой человек! — вновь обратился ко мне майор, вытирая платком слезящиеся глаза. — Не забывайте о начальниках, сохраняйте к ним уважение и признательность! Мои ученики, ныне подпрапорщики, майоры, часто и с благодарностью пишут мне. Они очень сожалеют, что я решил уйти на пенсию. Ну, что поделаешь, зрение мне уж отказывает, и в Пештяны я езжу каждый год — это уж, голубчик, не то, что в молодости… Моя незабвенная супруга, скончавшаяся пятнадцатого февраля тысяча девятьсот двенадцатого года, филантропка и меценатка, как написал Гразер Тагезботе, исключительная жена и превосходная хозяйка, — часто вспоминала празднества, устроенные друзьями на моей вилле в Штирском Градце, когда я справлял свое семидесятилетие… Мой дорогой друг полковник Визерле… Он тоже на пенсии… господин генерал-майор Станченский… он уже умер… в то время, несмотря на свои восемь десятков, еще весьма видный и крепкий мужчина…
Я медленно опустил саблю, встал «вольно», а правой, свободной рукой украдкой вытягивал из кармана носовой платок.
«Возможно, братец, ты выберешься цел и невредим», — подумал я.
В подходящий момент я оглядел канцелярию — и ужаснулся.
Офицеры стояли уже даже возле печки. Они заполнили полканцелярии, толкались, а, судя по постоянному скрипу двери, беспрерывно входили новые.
Теперь слышался ровный гул, шорох шагов, потом снова раздавалось тихое «пст!» и приглушенное «Ruhe!»[92].
Присутствие такого количества зрителей окончательно смутило меня.
«Столько офицеров на небольшом хорватском полустанке, — рассуждал я. — Не иначе для потехи надо мной созвали офицеров двух пехотных эшелонов, — их я видел на вокзале, — да еще офицеров полевой артиллерии, которая расположилась лагерем на кукурузном поле за вокзальным складом».
Я стоял как у позорного столба.
Но майор продолжал уже вполне милостивым и сердечным тоном:
— Видный… мужчина, мой дорогой друг, генерал-майор Станченский… его супруга… госпожа Роза, знатного происхождения, высокая такая дама… и дети… один секретарь министерства культуры и просвещения, выдающийся альпинист, другой, Альберт, атташе консульства… весьма видные, рослые… у него все было видное — и слуги и кони. Он держал бельгийцев и огромного дога. Моя внучка Эльсинка, дочка моей дочери, каталась на этом добродушном псе, ухватив его ручонками за уши, вот так… вот так… и этот прелестный ребенок кричал: гийо-гийо! правда… дедушка… лошадка… правда! Нынче она уж замужем… замуж вышла…
В канцелярии усилился шум, кашель и топот.
[85] Господа!! (нем.)
[86] Черта с два! (польск.)
[87] Фи… (франц.)
[88] Фу, черт! (венгер.)
[89] совершенно верно… (нем.)
[90] Ты — друг (нем.).
[91] Господа, вы не господа, понимаете, господа (нем.).
[92] Тихо! (нем.)