Пан Вашатко вел весьма упорядоченную жизнь. Ежедневно он съедал на завтрак горшочек сливок с маковой булочкой. Утро он проводил в канцелярии, обедал по абонементу в ресторане «У Вокатых», затем возвращался в канцелярию, а после службы полчаса прогуливался с Жоли за городом, заходя на обратном пути к «Вокатым» поужинать и выпить пару пива. Правда, после этой пары он осушал еще кружку «с верхом», но всякий раз решался на это лишь после настойчивых упрашиваний остальных посетителей. Вечером, дома, он выполнял еще разнообразные гимнастические упражнения, как-то: выгибал грудь, поднимал руки, кончиками пальцев, не сгибая колен, доставал носки башмаков, балансировал табуреткой на указательном пальце и т. п., учил Жоли прыгать через зонтик, ворчал на глухую хозяйку квартиры и, наконец, уже в постели, читал какую-нибудь книгу, взяв ее наобум с полки и раскрыв на первой попавшейся странице. Единственно воскресенье заставляло пана Вашатко отклоняться от такого порядка, расписанного точно по часам; по воскресеньям, в особенности после обеда, пан Вашатко томился отчаянной скукой, тщетно пытаясь убить время насвистыванием песен, подстриганием ногтей, расстановкой своих старых башмаков по степени изношенности, швырянием шлепанца в угол, откуда Жоли приносил его в зубах, и размышлениями о том, что бы он делал, если бы был миллионером. Впрочем, летом, в хорошую погоду, пан Вашатко не испытывал таких терзаний — летом он ходил слушать военный оркестр в какой-нибудь ресторанчик с садом за чертой города.
Как видите, пан Вашатко был старый холостяк. Каким образом он им сделался — не знаю, да это к делу и не относится; могу лишь сообщить вам, что прекрасный пол был у него не в особенной чести. Он говаривал, что следует «посадить их всех в один мешок», что «самая скверная все равно всегда на поверхность всплывает», что «дурак тот, кто воду решетом мерит, но пуще — тот, кто бабам верит», и много прочих невежливых слов, при одном только помышлении о которых по спине мурашки пробегали. Строго говоря, это тоже не относится к делу, но я привел сии примеры на тот предмет, чтобы никто не тешил себя праздной надеждой на сладкие поцелуйчики и на воркующих голубочков, каковыми, по обычаю, изобилуют коротенькие рассказы.
Что же касается политических убеждений пана Вашатко — которые в нынешний век составляют чуть ли не главную черту всякого портрета, — то они были весьма сомнительны. Одни причисляли нашего героя к радикалам, другие — к консерваторам, те называли его клерикалом, эти — вольным каменщиком, третьи еще как-нибудь. Подобная пестрота происходила оттого, что пан Вашатко никогда не высказывал своей точки зрения, но лишь сопровождал суждения других людей пожатием плеч либо поправлением очков, каковые жесты каждая партия толковала в свою пользу. Охотнее всего пан Вашатко говорил о своем Жоли и очень ловко умел перевести на эту тему любой разговор, завязавшийся в ресторанчике «У Вокатых». Если, к примеру, заходила речь о программе румынской оппозиции, то пан Вашатко с большой последовательностью переводил ее на Жоли: «А вот намедни мой Жоли, господа, перепрыгнул через зонтик на такой высоте — нет, кроме шуток, именно на такой… Эй, Жоли, покажи господам, ну-ка гоп! Так, хороший, хороший Жоли, на тебе сахарку…»
Следует сказать, что действительно Жоли был пес, каких мало. Внешность он имел, правда, невзрачную, но под неприглядной оболочкой таились редкостные дарования. Он умел носить поноску, стоять на задних ногах, подавать лапку, просить, прыгать через зонтик, протягиваемый на невероятной высоте, умел кувыркаться, разговаривать по-собачьему — короче, он умел все, что можно было требовать от ученого пса. При всей своей учености Жоли был безмерно скромен, никогда не навязывался, ничего не выпрашивал, только терпеливо ждал, усевшись на хвост и устремив на хозяина прекрасные умные глаза, чтобы кто-нибудь из посетителей ресторанчика кинул ему кость либо иные какие объедки. К прочим собакам Жоли относился сдержанно, сознавая свое превосходство. Он никогда на них не лаял, никогда с ними не дружил, не дрался, и его нравственный облик был безукоризненным. Удивительно ли, что пан Вашатко так гордился своей собакой, что он привязался к ней необычайной привязанностью, на которую Жоли отвечал беззаветной любовью.
То время, что Жоли прожил у пана Вашатко, было для него золотым веком. Хозяин готов был урывать у себя самого, лишь бы сытно кормить собаку, он водил ее на прогулки, постилал ей на ночь коврик возле своей постели и недвусмысленно защищал Жоли от наскоков злой хозяйки. С того дня, как пан Вашатко, однажды возвратясь со службы, застал квартирную хозяйку в ярости гоняющейся со щеткой за его четвероногим любимцем, он всегда запирал не только входную дверь, но и ту, что вела в кухню, — дабы в его отсутствие Жоли не приходилось опасаться вторжения неприятеля ни с той, ни с другой стороны.
Теперь вы можете себе представить, какой это был удар для пана Вашатко, когда, вернувшись в один прекрасный день домой, он нашел свою комнату опустевшей: от Жоли не осталось и следа, если не считать блестящего латунного ошейника на мягкой подкладке и с выгравированной на нем буквой «В». Подозрения пана Вашатко тотчас пали на хозяйку. Он бросился к кухонной двери, но дверь была заперта и пребывала в том же виде, в каком он оставил ее утром. Что хозяйка открывала ее подделанным ключом или еще каким-нибудь другим способом, трудно было предположить, а тем более — доказать. К тому же во время допроса женщина трижды поклялась в том, что ничего не знает, утвердив тем самым свою невиновность. Окна и запоры оставались нетронутыми — да и как бы мог какой-нибудь вор проникнуть среди бела дня в обитаемый дом? Пан Вашатко обеими руками схватился за голову.
Он заявил куда следует, но и там ничего не знали о Жоли; он поместил объявления во всех газетах, расклеил извещения на всех углах — Жоли будто в воду канул.
Прошла неделя — пан Вашатко не выходил гулять, ел без аппетита, не соглашался выпить дополнительную кружку «с верхом», как ни просили его об этом завсегдатаи ресторанчика «У Вокатых», вечерами не занимался гимнастикой — он таял на глазах. Прошло две недели — и пан Вашатко уже оставил надежду на то, что Жоли когда-либо вернется к своему ошейнику…
Однажды почтальон принес письмо. Пан Вашатко удивился — письма для него были большой редкостью. Удивление возросло, когда он прочитал на почтовом штемпеле слово «Бухарест»; но кто опишет его изумление, когда, распечатав конверт, он с трудом разобрал путаницу ужасающих каракулей и составил следующие строчки:
Пан Вашатко не поверил своим глазам. Он дважды выгнул грудь, широко разведя руки в стороны, вырвал волосок из брови — странное письмо не исчезло как плод больного воображения. Вдобавок каракули как две капли воды походили на собачий почерк — вернее говоря, если бы собаки вообще умели писать, то их рукопись, то есть, пардон, ногопись, выглядела бы именно так. Но где научился писать Жоли? То, что он знал немецкий язык, было еще не так странно, но где, о господи, научился он читать? Странное, непонятное дело. Да нет, невозможно — меня не обманешь! — конечно, это кто-то из завсегдатаев ресторанчика «У Вокатых» позволил себе глупую шутку — знаем, знаем! Да, но на конверте — бухарестский почтовый штемпель… Ну, ничего, я их выведу на чистую воду!
Пан Вашатко с нетерпением ждал вечера. А сам тем временем ломал голову, стараясь понять, как удалось Жоли сбросить ошейник и убежать при запертых дверях и окнах… гм… и этот лист, вырванный из немецкой книги… Престранное, непонятное дело!
Вечером, «У Вокатых», пан Вашатко очень ловко перевел разговор на Жоли, внимательно следя за выражением лиц всех своих приятелей — но не обнаружил в них ничего подозрительного…
Через некоторое время пришло второе письмо от Жоли. Оно гласило от слова до слова:
Пану Вашатко совсем не понравился тон этого письма. Обращение — просто «пан Вашатко», внизу, перед подписью — ни «ваш преданный», ни чего-либо в этом роде — очень, очень невежливо. Больше всего ему пришлось по сердцу то место, где говорилось о пане асессоре. Он дважды перечитал эти строки, смеясь от души. Что, если вечером огласить эту часть письма «У Вокатых» — все бы за животики схватились… Вдруг новая мысль остановила пана Вашатко: ни в коем случае, а то еще, чего доброго, засадят в сумасшедший дом! Получать письма от неразумной твари — слыханное ли дело?! Правда, я тут совершенно ни при чем. Странное явление! Если б еще я был какой-нибудь фантазер, вел бы беспорядочный образ жизни, был бы привержен к спиртному — но при моей-то размеренности, педантичности, при моем-то трезвом воображении!
Долго еще пан Вашатко размышлял подобным образом и решил в конце концов показаться врачу, а письма в следующий раз от почтальона не принимать. К доктору он, однако, так и не пошел, а когда в дверях снова появился почтальон, жадно схватил письмо и буквально проглотил глазами следующие строки:
Обращение и подпись в этом послании уже больше удовлетворили пана Вашатко, но окончательно примирило его с Жоли следующее письмо, гласившее:
А вот и последнее письмо четвероногого скитальца:
Как-то раз в послеобеденную пору сидел пан Вашатко дома, читая от скуки дебаты в северогерманском рейхстаге. Вдруг что-то царапнуло дверь. Пан Вашатко отворил — и кто опишет его радостное изумление и вместе с тем острую жалость, когда он увидел на пороге своего дорогого Жоли — но в каком состоянии! Одного уха не было вовсе, не хватало и доброй половины шерсти. В первую минуту пан Вашатко хотел было дружески приветствовать своего пса, а еще более того — спросить, каким образом удалось ему освободиться от ошейника и скрыться через запертые окна и двери, ибо этот вопрос все время сверлил его; однако, когда он посмотрел в глаза Жоли, отливающие тусклым металлическим блеском и устремленные на хозяина совсем по-собачьи, бессмысленно, без искорки разума, — слова застряли у него в горле.
Пан Вашатко так никогда и не узнал, действительно ли писал ему Жоли или же кто-то сыграл с ним злую шутку. Я и сам этого не знаю. Известно мне лишь, что пан Вашатко и Жоли жили себе поживали по-старому, в страхе божием, дожили до преклонных лет и с течением времени очень сильно растолстели.
Перевод Н. Аросевой.
ДЕРЕВЕНСКИЙ СВЯТОЙ{54}
В одной деревне жил сапожник, занимавшийся починкой старой обуви. Сам господь бог был для него недостаточно праведен.
Многими психологами замечено, что сидение на сапожнической треноге развивает склонность к мистическим мудрствованиям и мечтательности. Ярчайший пример этого — мистический сапожник Якоб Беме{55}. Что ж, у каждой профессии свои причуды. Портные, например, испокон веков были страстными политиками, а с недавних пор стали даже профессорами.
Наш сапожник почувствовал призвание к святости. И с таким рвением отдался сему возвышенному, но бесприбыльному призванию, что латанье старой обуви превратилось для него в простой придаток к этому основному занятию. Очень возможно, что по причине святости он даже есть разучился бы, если б от более грешных времен, проведенных с покойной супругой, у него не осталось немножко золотых монеток, на которые он, при своей бездетности и бережливости, до самого блаженного успения своего мог бы прожить спокойно.
Старый Фабиан — так звали нашего святого — вступил на сей возвышенный путь, глубоко убежденный в том, что весь мир в корне испорчен. С высоты своей треноги он вынес грозный приговор всему человечеству. И в верхах, и в низах, и среди образованных людей, и в народе он усматривал такое безбожие, такой порок и разврат, что весь мир представлялся ему океаном греха, в котором он один на своей треноге возвышается маленьким благочестивым островком. В особенности ту деревню, где он уродовал обувь своими латками, почитал он настоящим Содомом. Даже церковь и ее служителей не щадил суровый суд его. Часто с глубокими вздохами распространялся он о прискорбном упадке церкви, где подлинный христианский дух все более и более отступает перед гибельными новшествами, о надменности и развращенности священников, недостойным поведением роняющих свой сан. Примеры были всегда под рукой.
— Взять хоть нашу округу, — говорил он. — Чье сердце, отвратившись от алтаря, потянулось к Нанинке и к мамоне, заключенной в сундуках и амбарах? Кто грозит с кафедры своим должникам?
Ответа не требовалось. Перед умственным взором слушателя уже вставала, как живая, тучная фигура приходского священника: руки на брюшке, блаженная улыбка на устах.
— Кто одевается щеголем и играет «барвичку» в корчмах? Кто учил Бетушку Ясную катехизису? (В этих словах заключался намек на пикантное деревенское происшествие, достойное пера Боккаччо; быть может, в дальнейшем я сумею слегка познакомить с ним читателя.)
И перед всеми тотчас возникала стройная фигура капеллана со стеклышком на широкой ленте и тоненькой светлой полоской воротничка.
И еще один вопрос готов был слететь с языка моралиста. Вопрос такой: «Кто делает вид, будто понятия не имеет о святости человека по имени Фабиан?»