— А другому восемь лет, здоровый такой мальчишка!
— Нет, я не стану бить даже младшего, — меняет так же поспешно свое решение Фердинандек. — «Германцы обладают величественной осанкой, но сердце их еще величественнее», — так говорит Тацит{50}. Однако я заметил, что у вас австрийское произношение. Терпеть его не могу, я лично предпочитаю северонемецкий диалект. Мне было бы приятно, если бы и вы к нему привыкли.
Господин и дама кланяются.
Фердинандек сполз с кресла и остановился возле рояля у низкой полочки с нотами. Он роется в нотах.
— Вагнер… Вагнер… Брамс… «Два танца» Дворжака… «Мечты» Сметаны… Ну-с, я не против, если вы будете упражняться в этом, — добавил Фердинандек галантно, видя, что хозяева смутились, — только я просил бы не играть этой чепухи, когда я дома. Словом, мы кончили, отец!
Отец быстро достает объемистый бумажник.
— Значит, я уплачу сейчас за пять месяцев вперед… — шепчет он.
Фердинандек удерживает его властной рукой.
— Ты никогда не поумнеешь! Только за один! В конце концов это чиновник, а я таким людям не слишком-то доверяю.
Перевод В. Чешихиной.
Сватоплук Чех{51}
ЗАЛОЖЕННАЯ СОВЕСТЬ
Наши писатели страдают одним недостатком: они слишком сорят деньгами. На бумаге, спешу добавить. Проследите за каким-нибудь героем на его десятилистном жизненном пути. Что вы увидите? Обычно он не имеет ни должности, ни доходов, а между тем останавливается в самых лучших гостиницах, кушает самые дорогие блюда, курит замечательные благовонные гаваны; для нищих стариков у него всегда наготове дукаты; на чай он дает тоже не меньше дуката; для прогулок безлунной ночью к его услугам всегда оседлан резвый конь; он купается в море, путешествует по Италии; и, убив таким образом целых девять листов расточительной жизни, на десятом имеет еще достаточную сумму, чтобы, и отчаянии от измены своей возлюбленной, кинуться в шумный водоворот наслаждений, топя печальные воспоминания в волнах шампанского, развратничая, безумствуя и предаваясь оргиям… Да, как я уже сказал, писатели наши не знают цены деньгам.
Менее значительными суммами они просто пренебрегают. Если у них встречаются точные цифры, то это всегда миллионы, двадцати- или даже тридцатитысячные доходы — о меньшем они и толковать не станут. Разве не приходилось вам читать о том, что, скажем, какой-нибудь Артур получает сорок пять золотых в месяц?
Отсюда другой недостаток. Характеристики действующих лиц всегда лишены одной существенной черты. Подробно описываются фигура, волосы, нос, одежда, характер, а исключительно важная особенность намеренно опускается. Читателю дают возможность заглянуть в гардеробные тайны героя, в подспудную мастерскую его мыслей, в самые темные глубины души его — словом, всюду, кроме… его бумажника. А его-то и надо бы раскрыть прежде всего. Тогда читатель сразу знал бы, с кем имеет дело. Контуры личности тотчас же выступили бы на дневной свет.
Сделаем первый робкий шаг в этом направлении. Вот бумажник моего героя, господина Альфреда Н. Заглянем во все отделения: там решительно ничего не содержится. Секретное отделение?.. Тоже ничего. Перевернем бумажник и встряхнем его хорошенько. Выпало что-нибудь? Ничего.
Об остальных подробностях достаточно упомянуть вскользь. Они в значительной мере вытекают из пустопорожнего вступления. Высокая, стройная фигура… бледное, мечтательное лицо… горькая улыбка на губах — и мысли, способные потрясти мир, в голове. На ногах — пара выцветших туфель, на теле — загадочные брюки и три четверти сюртука, в руке — трубка в два локтя длиной, испускающая последний вздох в виде синего облачка. Облачко поднимается вверх, становится круглым, фантазия вписывает в него последний прекрасный образ, он бледнеет, гаснет, тает вместе с облачком… И трубка и фантазия остыли.
Чей же образ растаял вместе с дымом? Образ прелестной, но холодной девушки…
Теперь в голове пусто, как и в комнате. Сумрак притаился во всех углах; платяной шкаф открыл голодную пасть; постель грезит во сне о перинах; книжная полка тоскует по книгам. А нужда злобно хохочет со всех сторон: «Хи-хи-хи! Все от тебя отвернулись, твоя милая пренебрегла тобой, но я тебя не покину, мой мальчик!»
Остывшая трубка выпала из руки, горькая улыбка исчезла, глаза прищурились: золотые сны солгали.
Послышался легкий стук в дверь. Альфред вскочил. Отворить? Видно, кто-то ошибся дверью. Из знакомых никто не придет: все знают, что у него не займешь… Откроем, благословясь!
Осторожно открыл, предварительно окинув взглядом загадочные брюки и три четверти сюртука.
В дверь просунулась голова, на которой грубыми чертами было написано то, что бормотали губы:
— Старое платье, старое белье берем, молодой господин. Арон хорошо платит, видит бог, хорошо!
На губах Альфреда появилась прежняя горькая улыбка.
— У меня ничего нет, — ответил он.
Но от незнакомца не так-то легко было отделаться. Он протиснулся в комнату, гнусавя:
— Ну, что-нибудь да найдется. Старые сапоги, старые книги. Арон все покупает, все, все!
— Тогда смотри сам, — с горечью промолвил Альфред. — Вот платяной шкаф, вот книжная полка, вот…
— Правда, ничего. Как есть ничего, — удивился старьевщик. — Будто вымело. Жаль, жаль, молодой господин. Арон хорошо платит.