Если б вопрос этот был в самом деле задан, слушатели представили бы себе священника, капеллана и почти всю округу. Но от избытка смирения наш Фабиан никогда его не поднимал.
Многим читателям не понравятся эти нападки Фабиана на местное духовенство. Но позвольте мне высказать свой взгляд на них. Мне кажется, что источником этих крайностей было религиозное рвение. Он, конечно, видел, какой огромной, исключительной силой обладают священнослужители в духовной области и как они — с его точки зрения — этой силой злоупотребляют. Видел, что ключ к небесному царствию висит у них на поясе и ржавеет. Видел, что они купаются в лучах божественной благодати и застят их. Он же, наоборот, стоит в церкви, оттертый в дальний угол, обреченный на бездействие, затерянный в толпе обыкновенных мирян, — он, с малых лет чувствовавший себя избранным сосудом божьим, сочетавший с белоснежной душевной чистотой блестящие внешние данные, что в совокупности могло бы сделать его подлинной жемчужиной духовного звания.
Даже в наружности Фабиана было что-то напоминающее священника, больше того — епископа. Правда, длинный пастырский жезл слишком подчеркивал бы щуплость его фигуры, но блестящая митра очень пошла бы к его круглому, гладкому или украшенному седеющей порослью лицу, к бесцветным щекам и толстым ярко-красным губам, к низкому лбу с надвинувшимся клином коротко остриженной шевелюры, к большим глазам, обычно мигающим и прищуренным, но порой умевшим подняться по великолепной кривой к небесам, и к серому плащу, сверху туго стянутому тяжелой медной пряжкой, а внизу, почти у самой земли, расходившемуся широкими складками, что придавало маленькой фигуре Фабиана форму правильного треугольника. Ну, право, такая наружность куда больше подходит к епископской кафедре, чем к сапожнической треноге!
Чтобы хоть отчасти применить свои духовные дарования, — или, верней, чтобы спасти хоть несколько божьих душ от погибели, — он основал свой собственный союз св. Фабиана. Этого святого он чтил с особым усердием, может быть потому, что носил его имя. Перед образом св. Фабиана, висевшим у него в комнате, и днем и ночью горела лампадка. Святой этот действительно страшно нуждался в освещении: за исключением подбородка, кончика носа да бельм на глазах, весь его лик был окутан непроницаемой тьмой. И перед этим таинственным образом наш Фабиан собирал свою малую общину для молитвы и перебирания четок, для набожных бесед об испорченности остальных людей и для размышлений о великом благочестии сапожника Фабиана.
Да, малую общину. Она состояла всего из четырех человек. В нее входила прежде всего вдова Шафранкова, воплощение святой простоты; затем девица Воршила, чей румянец с течением времени так разгорелся, что запылал цветом стручкового перца; потом полуглухая старая Дураска и, наконец, совсем глухая старая Барбора, беззубая, с головой в снегу под огромным чепцом и с инеем над глазами.
В тот момент, с которого начинается мое повествование, Фабиан залучил в свое немногочисленное стадо еще одну овечку. Вот как это произошло.
Возвращался он к себе в деревню с поля, где узенькая полоска мака, красиво рдея, звала его своим хозяином. На лице его было написано мирное блаженство. Куда ни обращал он свой взор, все цвело, благоухало, пело, трепетало от счастья, и ему казалось, что природа радуется так — при виде его. Он вступил на деревянный мост, ведший через широкий прозрачный ручей в деревню. И вдруг остановился. На другом берегу, прямо перед хатой тетушки Шафранковой, стояла над кадушкой с бельем худенькая девушка в красной, слегка подоткнутой юбке и, заслонившись рукой от солнца, смотрела в поле. Круглое личико, ямочка на подбородке, щечки будто накрашены, ротик свежий, как цветок гороха; белокурые волосы падают светлым дождем… Фабиан опустил глаза. Но тогда из воды ручья заблестели стройные ножки, исчезая ниже в тени юбки… Он поднял глаза к небу и пошел дальше своей дорогой. А когда через мгновенье — не знаю, по какой причине — оглянулся, то увидел, что хорошенькая прачка стоит в дверях хаты Шафранковой.
На другой день, когда собрался благочестивый кружок, Фабиан, между прочим, спросил Шафранкову:
— Я слышал, у вас в доме живет какая-то девушка?
— Ах, Лидушка-то?.. Это сиротка-племянница. Ко мне перебралась… Ничего не поделаешь! Кормить приходится…
— Похвальный поступок с вашей стороны. Но, милая тетушка, одной телесной пищи мало, — промолвил он с глубокой укоризной.
Шафранкова тотчас поняла свою ошибку.
— Молодая, несмышленая еще, — попыталась она оправдаться.
— Я и говорю про то самое, — настойчиво возразил он. — Девица в том возрасте, когда ангел-хранитель уже не защитит своими крылами. Тысячи сетей расставлены для того, чтобы погубить ее невинность. А ежели она поскользнется, кто за ней перед богом отвечать будет?
На следующее собрание Шафранкова привела Лидушку. Фабиан наградил за это свою последовательницу благодарным взглядом. В тот вечер им овладело необычайное вдохновение. Он читал молитвы к богоматери с таким жаром, голос его так сладко дрожал, глаза с таким упованием вперялись ввысь, что каждое его слово проникало в самое сердце слушательниц и даже у глухой Барборы на щеке заблестела слеза радости, словно росинка на пожелтевшем листе. Когда стали расходиться, он с каждой попрощался за руку, чего раньше никогда не делал. И Лидушке горячо пожал руку.
А после следующего собрания простился еще ласковей: подошел к тетушке Шафранковой, обнял ее и поцеловал; потом поцеловал Воршилу, Дураску, даже сухими губами беззубой Барборы не побрезговал. Наконец подошел с распростертыми объятиями к Лидушке. Но та отшатнулась и закрыла лицо передником. Фабиан опустил руки, слегка покраснел, сердито сдвинул брови, но не сказал ни слова.
На следующем собрании он произнес пламенную речь, в которой обличал человеческую гордыню и тщеславие, доказывая, что телесная красота — лишь не имеющая цены безделушка, которая быстро износится и почернеет, — бренный цвет, за одну ночь увядающий и осыпающийся. Далее он охарактеризовал неутешительное будущее, ожидающее тех, кто, пренебрегая небесным, прилепляется мыслью к мирскому, и нарисовал перед слушательницами картину адских мук, достойную фантазии Брейгеля{56}. Случайно остановившись взглядом во время этой речи на Лидушке, он заметил возле ее рта несомненные признаки подавленной зевоты. Праведный гнев заполыхал в нем неистовым пламенем, и юная грешница получила строгий выговор. На этот раз он расстался со своими верными последовательницами без поцелуев.
Но, несмотря на этот проступок Лидушки и другие ее прегрешения, говорившие о легкомыслии и мирских склонностях, Фабиан продолжал самым ревностным образом хлопотать о спасении ее души. Он велел Шафранковой беречь девушку как зеницу ока, ни в коем случае не допуская малейшего ее общения с другими девицами, а тем более с парнями. Сам же то ласковым, приветливым обращением побуждал Лидушку к добродетельной жизни, то при помощи строгости отпугивал ее от греха. И не ослабевал в своем усердии, хотя единственным ответом со стороны Лидушки было либо равнодушие, либо упрямое противодействие, никогда не уступавшее место детской доверчивости и покорности, на которые он имел полное право рассчитывать, принимая во внимание его отеческую заботу о ней.
Как-то Фабиан зашел посреди дня к тетушке Шафранковой и взволнованным голосом завел такой разговор:
— Голубушка! Нынче ночью ко мне явился святой Фабиан и велел сходить на поклонение Боротинским чудотворным мощам. Я нынче же отправляюсь в этот долгий путь, повинуясь указанию своего святого. И у меня к вам просьба, голубушка! Вернусь я дня через два-три, не раньше. Чтобы злые люди не растащили моего скудного хозяйства, позвольте Лидушке это время ночевать у меня. А чтобы ей было чем время заполнить, я оставил там божественные книги к кое-что закусить. Вы же сами оставайтесь дома.
Тетушка охотно согласилась и вышла вместе с Фабианом, чтобы немного проводить его. В деревне к ним присоединилось еще несколько избранных; они проводили паломника до ближайшего перекрестка. Там он с ними простился, растрогав чувствительных сестер проникновенной речью до слез.
Женщины долго смотрели вслед уходящему, щуплая фигура которого, окутанная широким плащом, удалялась, озаренная лучами заходящего солнца, словно сиянием великой славы. Потом пошли обратно, беседуя о дорогом отсутствующем.
Между прочим, Шафранкова сообщила им о мерах, принятых Фабианом ради сохранения своего имущества. При этом она добавила, что до полуночи останется с Лидушкой в его доме. «Чтобы ей не было скучно», — как она сказала. Но ее самопожертвование имело другую цель. Я думаю, что оно было связано с возложенной на нее обязанностью беречь Лидушку как зеницу ока.
Девица Воршила выразила желание присоединиться к ним.
— Лидушка почитает нам те божественные книжки, что оставил ей Фабиан, — сказала она.
Глядя на нее, Дураска тоже решила участвовать. А когда старой Барборе прокричали в самое ухо это предложение, она кивнула в знак согласия и кивала не переставая до самой деревни.
И вот весь кружок в полном составе собрался в хате Фабиана на краю деревни. Там женщины нашли на столе книги и тоненькую сальную свечку, аккуратно вставленную в деревянный подсвечник, а рядом огромный кусок холодной свинины и — они просто глазам своим не поверили! — высокую узкую бутылку. После тщательного ознакомления с ее содержимым было установлено, что там вино. Они только диву дались такой щедрости Фабиана, столь неожиданной при его бедности и бережливости. Придя в себя от изумления, они обсудили вопрос, оставить ли все это добро Лидушке, или же, разделив его по-сестрински, угоститься за ее здоровье всем членам кружка. Было принято второе предложение.
Полакомившись свининкой и винцом, перешли к чтению божественных книг. Их лежало три на столе. Одна была озаглавлена: «Рай сердца, или Любовь-шутка». Другая — «Любопытные похождения испанского рыцаря Дон-Жуана». У третьей первые листы, в том числе и заглавный, были оторваны. Благочестивые жены, рассчитывавшие найти жития святых или покаянные размышления, при виде «Любви-шутки» и «Похождений испанского рыцаря» немного опешили. Но тотчас успокоили себя мыслью, что добродетельный Фабиан не вложил бы в юные руки Лидушки этих книг, если бы в последних содержалось хоть что-нибудь мирское. И так как голоса обладающих слухом сестер разделились поровну между «Раем сердца» и «Дон-Жуаном», выбор остановился на третьей. Собрание благоговейно затихло, и Лидушка начала:
— «Золотая стрела Амурова, алмазом отточенная, снежные сугробы брюссельских кружев пройдя, в грудь ледяную проникла».
Могу конфиденциально сообщить читателю, что книжка со столь многообещающим началом имела до исчезновения первых страниц интригующее заглавие «Подвязка маркизы» и что она представляла собой вереницу нанизанных на сентиментальную нить повествования Прелестных, чисто подвязочных эпизодов. Нужно ли добавлять, что это был перевод с французского?