Вытащив из грязного кафтана засаленный кожаный кошелек, он встряхнул его. Послышался ясный, отчетливый звук — чарующий звон металла, более пленительный, чем пенье сирен.
При этом звуке Альфред задрожал, не в силах оторвать глаз от грязного кошелька.
В лице старьевщика промелькнуло самодовольное, гордое выражение. Гладя рукой поднятый вверх кошелек, он продолжал тараторить:
— Арон хорошо платит, молодой господин! Арон покупает все, все, все!
— Но ты же видишь, что у меня ничего нет! — крикнул Альфред с озлоблением.
— Не надо сердиться, господин. У вас есть кое-что такое, за что Арон не пожалел бы золотых…
— Не морочь мне голову! А то полетишь с лестницы прямой дорогой в лоно Авраамово.
— Арон знает, что говорит, — стал его успокаивать старьевщик отвратительно льстивым тоном. — У вас есть такая драгоценность, за которую Арон даст столько, сколько вы сами назначите.
И он опять провел кривыми пальцами по кошельку.
— Ну, говори, что такое у меня есть, о чем я не знаю? — спросил Альфред, следя за этим движением горящим взглядом. — Что могу я продать тебе?
Сделав шаг к юноше, старьевщик шепнул ему на ухо:
— Совесть!
— Совесть? Да ты в своем уме? — воскликнул Альфред, вытаращив глаза от изумления.
— Вы удивляетесь? — хвастливо продолжал тот, отступая назад. — Но Арон покупает все: поношенное платье, девичье целомудрие, старые зонты, честь, женские косы, искры гения, заячьи шкурки… Арон покупает все на свете. Почему бы не купить совесть? В наше время совесть — вещь редкая: людей без совести всюду полно…
Альфред поглядел на него с ужасом. Как раз в это мгновенье через окно проникли последние лучи заходящего солнца, придав еврею какой-то призрачный вид. Кошелек в руке его раскалился докрасна, всклокоченные волосы на голове и в бороде превратились в золотые нити, золото замерцало в складках кафтана и неправильных чертах лица, большие глаза заиграли металлическим блеском и заблестели, как два дуката. Альфреду показалось, что перед ним сам демон золота, который, нагнув голову и жадно скривив пальцы, готов броситься на свою беспомощную жертву, высосать из нее горячую кровь и погасить в душе ее последнюю искру божества.
Он закрыл лицо руками.
А когда снова открыл, у еврея был прежний вид, без жуткого призрачного ореола: солнце уже зашло.
— Ну как? Продадите мне свою совесть? Арон хороню заплатит. На совести большой спрос: ведь выборы на носу. Ну, по рукам, господин? Арон заплатит огромную сумму.
С этими словами он вынул из кошелька дукат и поднял его высоко между пальцами. Альфред поглядел было с жадностью на тускло поблескивающий в сумерках золотой кружок, но вдруг отвернулся и твердо, решительно произнес:
— Не продам!
— Ай-ай-ай! Не продадите? Бог ты мой, какая замечательная совесть! — покачал головой старьевщик. — Я дам вдвое больше. Опять нет? Тогда втрое — за чистую совесть! Ну как? Миллионером вас сделаю. Будете жить в палатах, пить самые дорогие вина, целовать самые сладкие уста…
Альфред минуту глядел в пространство, словно там носилось чудное видение, потом опять заслонил глаза ладонью и со вздохом промолвил:
— Не продам!
— Ну, как угодно. Пусть у вас останется совесть с нищетой, а у Арона деньги. Прощайте!
Гость кинул дукат обратно к остальным, так что они громко зазвенели, потом медленно спрятал кошелек и пошел к двери. Но, дойдя до нее, вернулся обратно.
— У Арона доброе сердце, — забормотал он. — Он не может оставить честного человека в нужде. Знаете что? Я вам одолжу. Отдайте мне вашу совесть в заклад. И процент возьму небольшой: пятьдесят на сто. Сущий пустяк! Ну? По рукам?
Альфред погрузился в раздумье. Окинул взглядом комнату; платяной шкаф зияет пустотой, постель дремлет, ничем не прикрытая, полки тоскуют по книгам, а нужда воет: «Никогда, никогда я тебя не покину!»
— Ладно! Бери ее в заклад! — воскликнул он, махнув рукой.
Но вдруг остановился озадаченный. Как же это можно: заложить совесть? Эта мысль — порожденье больного мозга. Он закрыл глаза, потом открыл их: ростовщик все здесь. Ущипнул себе бровь — тот не исчез.
— Я знаю, что вас тревожит. Арон все уладит.