Улицы быстро пустеют, и нищий исчезает в каком-нибудь грязном притоне, предоставляющем ночлег всем без разбору. Через полчаса улицы словно вымерли, городом овладели мрак и сон.
Ты лежишь на своем ложе и чувствуешь, как тебя кусают, жалят, мучают сотни насекомых. Не в силах заснуть, прислушиваешься к царящей на улицах тишине. Вдруг где-то скрипнуло окошко и что-то выплеснулось на мостовую, — верно, целая лохань… Храни тебя небо, бедный путник!
Мне досадно, что я — тысяча первый путешественник, вынужденный охарактеризовать Рим двумя словами: «город противоречий». Но ничего не поделаешь: Рим именно таков; краски его разнообразны, как на мозаичном столике. Таким он стал в результате двух с половиной тысячелетий своего существования, в течение которых непрерывно росло его своеобразие, а также, если угодно, его занимательность и красота: молодая пиния тоже ничего собой не представляет, только старая радует глаз своей причудливой развесистой кроной. Шагнем в любом направлении — противоречия сразу обступят нас, религиозные, исторические, социальные, политические, и если мы хотим как следует описать Рим, то тут уж придется примириться со стилистической пестротой и всякими назойливыми «но». Вместо описания получится ряд маленьких эпиграмм в прозе, то есть опять-таки мозаика.
Рим является главным центром, основным местопребыванием «христианской любви», но тут из года в год, и как раз в пасхальную ночь, с церковных кафедр гремят торжественные проклятия всем христианам-некатоликам. Богу любви построено здесь больше тысячи храмов, — но в самом величественном из них в пол вделан большой драгоценный камень, чтобы на него становились папы, когда они кого-нибудь проклинают, посылая в тартарары. Говорят, что огромный собор святого Петра построен с той целью, «чтобы размеры его вызывали ощущение бесконечности и освобождали мысль от оков повседневной суеты», — но внутри этого собора с мелочным самодовольством отмечено, что все на свете соборы меньшего размера посрамлены. Пий IX поставил в маленькой церквушке на Яникуле памятник поэту Тассо, — но на стене этой церквушки красуется картина Доменико, где изображено, как ангел вырывает у читающего святого Онуфрия из рук Цицерона. Еврей не имеет права ни за какие деньги выйти из своего гетто, — но в каждом новом храме ставятся подаренные вице-королем Египта, магометанином, колонны из египетского алебастра. Савонаролу здесь теперь почитают, — но церковку Санта-Мария-дель-Пополо, в которой однажды произнес проповедь Лютер, каждый год заново кропят святой водой. Утверждают, что христианское искусство стоит выше чувственного античного, — но христианское искусство возвысилось на картинах Ватикана до выматывания кишок из человеческих тел при помощи ворота, а фрески в Сан-Стефано Ротондо изображают целую живодерню: тела, разрубленные на части, глаза, наполовину выступившие из орбит, и всякие другие прелести.
Очень часто противоречия эти сближены здесь с прямо-таки древнеримским юмором, который таким же образом поставил триумфальную арку рядом с рынком скота. Древность, средневековье и новое время смешались здесь в какой-то арлекинаде; из-под фундаментов современного Рима выглядывают обнаженные комнаты и кухни древнего Рима, а побеленная в новое время стена возникает над покрытой фресками и веселыми красками старой. На башнях двое часов: одни показывают который час по-современному, на других сутки отсчитываются по-средневековому, начиная с вечера. Швейцарская гвардия папы облачена в средневековые мундиры, но на головах у нее — прусские каски с острием. Умер кардинал: похороны великолепные, даже сверх меры, сплошь золото и серебро, шелк и пурпур, но тело столь торжественно провожаемого в последний путь несут четыре… взятые откуда-то с улицы оборванца. И всюду, во всем — такое же сочетание контрастов.
Перед главным алтарем служится панихида за упокой души несчастного Максимилиана{40}, перед боковым — молебен о здравии Хуареса{41}, а у входа церковный сторож продает фотографии обоих. Нигде в мире нет, беря пропорционально, столько полиции, как в Риме, и нигде в мире не обеспечен такой простор грабителям, как опять-таки там. Папская власть называется «ara animarum» («прибежище душ»), а монастыри, такие как Санта-Мария-ин-Ара-цёли, заняты наполовину францисканцами, наполовину пехотой. Папская власть является якобы «подлинной властью народа», а папа вынужден, ради собственной безопасности, нанимать в войска одних иностранцев. И он знает, почему… Ведь на стенах флорентийского парламента отмечено количество голосов, поданных в каждом месте, где бы то ни было, за и против объединения Италии: соотношение примерно двух миллионов к единице; и для римского итога там оставлено место. Римские политические тюрьмы теперь все время полны, в них успели перебывать самые удивительные люди, как некогда апостол Петр сидел в тех самых стенах, что Югурта, Катилина и другие. Правда, теперь сидят одни образованные, народ еще не пришел в движение, но он быстро созревает и — кто знает, какая участь ждет Пия! В соборе святого Петра есть мраморная гробница — «ожидальня пап»: в ней мертвое тело папы ждет, когда его сменит мертвое тело его наследника. Теперь там лежит Григорий XVI. «Ему придется долго ждать!» — сказал в этом году Пий. А может, и совсем не дождется?..
Многочисленные противоречия Рима могут вызвать к нему отвращение, это правда; но правда и то, что они могут заставить думать. Там, где действовал Катон, произносил речи Риенци и стал непогрешимым Пий, найдет достаточно побудителей для мысли тот, кто вообще способен мыслить и… только нуждается в каменных и глиняных побудителях. Гете говорит: «В других местах мы читаем историю от внешнего к внутреннему, а здесь от внутреннего к внешнему». Это можно сказать также о Париже и о всяком месте, вошедшем в мировую историю. Где бы мы ни находились, мы, читая, отовсюду переносимся в Париж, а находясь в Париже, переносимся в мир, на который столь часто он оказывал такое огромное влияние. И кто направит свои мысли на эту всеохватывающую римскую мозаику, кто сумеет привести все это в систему, развернув перед своим умственным взором последовательную вереницу исторических картин, короче говоря, кто сумеет подняться здесь на ту высоту, с которой открывается настоящая перспектива, для того эта огромная умственная работа покажется, конечно, такой привлекательной, что к нему будет вполне применимо другое изречение: «Уезжая отсюда, желал бы быть только-только приехавшим».
Вообще — история как море: «чем дальше от берега, тем глубже», и человек поступает правильно, «целые годы храня обет пифагорейского молчания»… но вообще в истории, а не только в Риме, как требовал Гете. Что «только в Риме можно подготовиться к Риму» — в высшей степени справедливо также в отношении искусства. Сокровища ватиканских и капитолийских собраний — единственные в мире, и те, кто изучает их с искренним благоговением, образуют здесь государство в государстве, круг Зороастров, попасть в который — неизъяснимое наслаждение. «Уезжая, желал бы быть только-только приехавшим».
Перевод Д. Горбова.
КАКОГО ПОЛА АНГЕЛЫ?{42}
Теперь — что-нибудь отчасти легкомысленное, а отчасти уже божественное! Чтобы содействовать переходу порученных мне господом богом читателей от суеты к миру и покою, от тьмы к свету, от временного к вечному, я сам совершил сейчас переход от масленицы к посту. Ведь всю эту неделю будет гулять широкая масленица, а потом сразу наступит строгий, седой пост. И я решил сделать так, чтобы за эти дни, при всех этих переменах, статья моя все время оставалась в памяти читателей.
Случай мне помог… Не знаю, в самом деле ее зовут Мина или она только так подписывается, но Мина писала мне. Дескать, я должен разгадать некую «еще никем не разгаданную загадку, а именно: какого пола ангелы?» Я, мол, все знаю, стало быть, и это, — польстила мне она.
Что ж, ладно — я разгадаю эту загадку! Все равно ведь за целый год об ангелах не наговорят столько, сколько именно теперь, на масленицу. Так что вопрос о поле ангелов своевремен. Я охотно останавливаюсь на этой проблеме, так как абсолютно согласен с мадемуазель Миной, которая пишет: «Наверно, на всех языках ангелы — мужского рода, и, однако, можете ли вы себе представить ангела в образе мускулистого мужчины?.. Я отдаю должное мужской силе, но все-таки мне кажется — понятие «ангел» может быть воплощено только в стройном и нежном теле женщины…» Да, ангелы — женского пола! Я мог бы сейчас же в двух словах неопровержимо доказать это, если бы…
В мадемуазель Мине явно говорит подлинный голос природы, безошибочный родственный инстинкт. Я не ошибусь, если скажу, что этот голос и этот инстинкт сильны во всех женщинах, сколько их ни есть во всем мире. И это очень важно! Важность и существенность этого обстоятельства подтверждается тем фактом, что в нас, мужчинах, нет и намека на что-либо подобное. Во мне, например, честное слово, сроду не было ничего ангельского. И никогда, приближаясь к какой бы то ни было женщине, я не слышал, чтобы с ее уст слетало: «Ангел!» Зато сам я, взглянув на женщину, частенько вздыхал: «Прямо ангел!» Подобные чувства знакомы, конечно, и другим мужчинам. Разумеется, есть исключения: это те, кто сам себя называет «Ангелом» и даже подписывается так. В Праге это, понятное дело, какой-нибудь живописец, портной, материалист, лавочник: но мы, грешные, ни на йоту не верим в их «ангельство»! Да они и сами не верят в него.
Так уж повелось, что при взгляде на женщин нам, мужчинам, совсем невольно приходят на ум ангелы. «Церковь стоит в лесочке, кругом деревья да кочки. Из нее выходят девицы, ангелы-голубицы», — поет самый простой селянин. А мы, «образованные» горожане, что говорим мы, когда после утренних занятий из двух соседних школ — мужской и женской — высыпают ученики, мальчики и девочки? Что говорим мы, когда на улицу вылетают мальчишки? «Банда!» А когда выходят девочки? «Ангелочки, ангелочки» — как Коллар{43} в своих сонетах. И не случалось ли каждому из нас, «взрослому» мужчине, хоть раз преклонить колени перед существом женского пола, прямо как перед ангелом, обняв его ножки, словно из боязни, как бы оно вот-вот не улетело? И, конечно, мы невольно вспоминали при этом картины, на которых изображены ангелы с крылышками — голубиными, как символ доброты и невинности, либо павлиньими — в знак того, что ангел, как и женщина, тоже любит наряжаться и прихорашиваться.
Разумеется, есть люди, которые твердо и безоговорочно отказывают женщинам во всех ангельских привилегиях. Женщины, мол, такие же люди, как и мы, — даже того меньше. Да, кое в чем они похожи на нас. У них человеческий рост, человеческое лицо и т. п. Но разве не известно каждому ребенку, что, когда ангелы вмешиваются в человеческую судьбу, их тоже наделяют нашим ростом и внешностью… В конце концов черт его знает! Я отваживаюсь с абсолютной уверенностью утверждать, что ангел — в смысле пола — женщина. Но в какой мере женщина — ангел?.. Ну, тут я не разберусь! Люди постарше меня, более мудрые и ученые, и те не разбирались.
Об одном таком человеке рассказывает Фридрих Рюккерт{44} в своей поэме «Явление ангелов в женском образе». Деревенская девушка танцует при лунном свете — к сожалению, в том костюме, какой носила Ева до изобретения фигового листка: дескать, все равно никто не придет. Однако… появляется некто: старик священник. Девушка кидается к своим юбчонкам, но другая, помоложе, — эти молоденькие всегда хитрей! — останавливает ее: «Зачем? В юбках он нас узнает. Давай танцевать, не обращая на него внимания!» Священник увидел их, вернулся домой и, ложась в постель, возблагодарил господа бога за то, что созерцал «ангелов в женском образе» — а это к урожаю.
Человек старый, опытный, знаток людей и ангелов… История поучительная!
Но пойдем дальше. Как полагает читатель: если бы мы узнали, что черт, бывший ангел, — тоже женщина, не явилось бы это прямым доказательством, что все ангелы вообще — женского пола? Я не привожу здесь такого доказательства. Я только обращаю внимание читателя на этот факт, а он пускай уж судит сам.
Разве мы говорим когда-нибудь о мужчинах, что это — падшие ангелы? И разве не сказано во Втором послании к коринфянам 11, ст. 14: «Сатана принимает вид ангела света»? И не получается ли таким образом, что этому самому сатане грош цена? А когда черт хотел сбить с пути истинного какого-нибудь святого, не являлся ли он к нему всегда в прежнем своем виде — в образе женщины?
И опять-таки — разве в наших женщинах не говорит совершенно отчетливо упомянутый выше подлинный голос природы, безошибочный родственный инстинкт? Если мы скажем женщине: «Вы ангел», — разве не отвечает нам любая из них: «Да, но частица черта в нас» и т. д.?
И кто еще в мире, кроме женщины, способен устроить человеку сущий ад уже здесь, на земле.
Когда мы, мужчины, говорим: «Черт, чертенок, бесенок, дьяволенок», — и т. д., кого же мы имеем при этом в виду, как не женщину?
Когда у человека далеко заходят отношения с чертом, разве черт не забирает его к себе? А когда с женщиной — так разве не то же самое?
Затем, не наводят ли на серьезные размышления, не поучительны ли мудрые народные поговорки: «Чем пригожей, тем черту дороже», «У черта много сахара, оттого и грех сладок», «Пускай черт хлопочет, он упрямый» и «Черт всегда настоит на своем». И не случайно ли говорим мы одинаково: «Богу служи, а дьявола не серди» и «Богу служи, а женщину не серди».
И не женщины ли гонят черту в лапы больше всего человеческих жертв, а он за это помогает им? Ведь факт, что черт посоветовал одной женщине из Неманчиц, которая в канун святого Томаша пряла до десяти часов вечера, прогневив этим святого, как лучше обмануть его.
И даже в храме божием разве черт не отвлекает человека от молитвы, внушая совсем другие мысли? И не проделывают ли то же самое женщины?
Не рисуют ли черта у поляков в национальном немецком костюме? А у нас — черным? А в Италии — красным? А в Эфиопии — белым? И не говорит ли это обстоятельство о его женской природе: ведь женщины тоже все время стараются менять наряды.
Не женится ли черт всегда на старухе? А разве поступал бы он так, если б был мужчиной? И т. п. …
Тут читатель прерывает нас: